Тетради из полевой сумки - Вячеслав Ковалевский

У нас с Кобликом огромная разница в годах: ему — 33, мне — 45. Надо удивляться не тому, что на многое мы смотрим по-разному и что у нас несхожие характеры, а тому, что у нас так много общего.

Коблик—человек целиком нового «издания», а я несколько старомоден — отягощен и обогащен в то же время влиянием символистов и быта старой интеллигенции. Он тянется к коллективу, не может оставаться в одиночестве более получаса; я впадаю в депрессию, если мне не удается побыть в течение дня одному. Коблик все время тянется к людям. В дороге он ищет локтя. Мне нужно чувствовать воздух вокруг себя. Я немного отстраняюсь, а он ищет прикоснуться своим плечом к моему плечу. Идем по тропинке рядом — он все время отжимает меня в грязь, на обочину, если же я перехожу на другую сторону дороги, он—за мной. Я ступаю на бревно, положенное на топкое место, он тотчас же ступает на него, еще не дав мне перейти, и бревно тонет под нами в грязи, тогда как одного человека оно выдержало бы.

Я с полевой сумкой, карандашом и бумагой ищу на фронте Человека. Хочу понять механику поведения человека на войне, механику всякого рода его побуждений, которая помогла бы мне понять что-то более общее и в то же время более глубокое.

Рано утром я тороплюсь просушить портянки, пока связной топит печку, до появления первых вражеских самолетов. Коблик присоединяется. Здорово пахнет портянками! Начинается обычный проблемный разговор.

Коблика преследует мысль, что что-то должно измениться, надо изменить — так продолжать нельзя. Но кто это сделает? Ему кажется, что нужно было бы послать в редакцию центральных газет какую-то необыкновенную статью или серию статей, правдивых, искренних, очистительных, от которых сразу же стало бы легче и лучше.

Вместе с тем он сознается, что и сам еще не нашел, что именно могло бы все изменить к лучшему, привести к скорейшей победе и улучшению нашего общества.

Я ему сказал, что в том-то все и дело, что неизвестно, что же предложить. Ведь не газетной статьей перестраивается мир. Тот, кто знает, что предложить, нашел бы способ довести это до сведения ЦК партии.

Как долго я уже на войне. Алюминиевая тусклая ложка, которую я засунул за голенище в начале войны, уже блестит, как серебряная,— отшлифовалась в походах, все время трется на ходу о байковую портянку.

Язык:

«— Знаешь, раз уж нас двое, давай осилим такое дело!

— Какое?

— Умоемся».

«Поел — отдохни: пусть кусочки улягутся».

«Дух вон, лапки кверху».

«Все немец сжег. Не осталось аржаной соломинки в зубах поковырять».

«Ты долго будешь стучать мне в виски?» (машинистке). «Раз пошла такая пьянка — режь последний огурец!»

По дороге в Шутовку нас застала темнота. Это было в лесу, по моим соображениям, километрах в двух от Бора. У комля огромной ели я расстелил на выпиравшие из земли корни плащ-палатку и предложил Коблику посидеть.

Придя немного в себя, Коблик сказал:

— Жаль, что мы с вами не знаем адреса профессора Кор-бовского. Мы могли бы у него отдохнуть.

— Какого такого профессора? — спросил я. У меня похолодела кожа на темени, и показалось, что я ощущаю по отдельности каждый волосок у себя на голове. Неужели у Коблика от усталости начинается что-то вроде того, что произошло с четырнадцатью партизанами, которые «погибли от одной только галлюцинации»?

— Это психолог, невропатолог. Он хорошо знает философию девятнадцатого века.

— Ну и что же? Ведь вы еще лучше, чем он, знаете историю философии?

Коблик удивленно спросил:

— Разве я еще не говорил вам о нем? Это мой московский знакомый. Мы хорошо знаем друг друга по ИФЛИ. Недавно мне сказали, что он—в нашей армии. Он — начальник эвакогоспиталя ЭП-68. Между прочим, говорят, что это где-то около Бора. Фрейдинзон читал у него для раненых лекцию. Корбовский просил его передать мне привет.

Я вскочил на ноги.

— Так что же вы молчали до сих пор? Вставайте, идемте к нему.

— Что вы, Вячеслав Александрович,— госпиталь где-то в лесу. Сейчас ничего не видно.

— Как ничего не видно? Мы только что прошли с вами мимо фанерной стрелки — под ней нарисован красный крест. Я каждый раз прохожу мимо этой указки, когда иду в командировку.

— Все равно сейчас ничего в лесу не видно. Давайте посидим здесь до утра.

— Хорошо, вы посидите,—я найду профессора и вернусь за вами.

Коблик сейчас же встал и даже подхватил мою плащ-палатку с земли. Он боялся остаться один.

А дальше было как в книге «Тысяча и одна ночь». После злой грязи на дороге и непроглядной темени столетнего бора мы вдруг попали в ярко освещенную (от движка) чистую, теплую палатку «Шахеразады» — медицинской сестры Тамары— застенчивой приятельницы профессора, с матовой кожей лица и глазами ничуть не хуже, чем у знаменитой владелицы замка «в теснинах Дарьяла». С этой минуты, пока все мы — хозяева и гости — не пожелали друг другу покойной ночи, Коблик не сводил с нее глаз.

Нас с Кобликом вымыли в бане, остригли, побрили. Взамен нашего более чем подозрительного бязевого белья нам выдали по комплекту командирского белья, и все наше обмундирование прожарили в вошебойке — в железном шкафу с перегретым, раскаленным воздухом. Жаль было совать обкрученные чистыми, теплыми портянками ноги в совершенно мокрые, липкие изнутри от грязи сапоги.

Не обошлось без смешного. Начальнику эвакогоспиталя, профессору Корбовскому, очень хотелось, чтобы мы убедились, в каком образцовом порядке его хозяйство. Он показал нам буквально все, и всюду, где бы мы ни появлялись, все вытягивались перед Корбовским и рапортовали.

После такого парада банщик вообразил, что мы с Кобликом— это по крайней мере комиссия от санитарного управления армии. Банщик-профессионал решил блеснуть своим мастерством. Он мял нас по очереди — начав с Коблика,— массировал, выворачивал локти, трепал по шее, щекотал и под конец, делая массаж моей физиономии, нечаянно оцарапал мне нос до крови.

День закончился поразительным, прямо-таки сказочным ужином. Лежа на койке с безукоризненно чистым, свежим бельем, Коблик вспомнил, как он отговаривал меня от поисков госпиталя, и сказал:

— Вячеслав Александрович, вы — гений!

В поведении Корбовского нас обоих покоробила одна только черточка. Когда мы ужинали, связной принес ему одному отдельное блюдо: жареные мозги. Корбовский извинился, объяснив нам,