Тетради из полевой сумки - Вячеслав Ковалевский

— Там хватает связных и без вас. И вы не можете доказать мне, что в триста девяносто первой дивизии писать историю легче, чем сидя здесь со мной за столом.

Но я не сдался. Нельзя в 391-ю дивизию — пойду на командный пункт армии. До Зуевых Горок нам с Кобликом будет по пути, а там посмотрим...

Я уже давно досадовал, что мне не удается видеть работу высшего командования армии.

Позвонил Куницыну:

— Товарищ комиссар, я прошу разрешить побыть у вас дня два. Это нужно для работы.

Куницын ответил:

— Приезжайте.

— Можно завтра?

— Да.

Это моя крупная победа.

Но Коблик расстроен: от Зуевых Горок в дивизию он пойдет один. Приуныл не только потому, что плохо ориентируется,— на севере, куда мы отправляемся, все гремит от канонады и бомбежных разрывов. Коблику надо идти к огню ближе, чем мне.

На днях зашел разговор, что было бы, если бы немцы сбросили воздушный десант. Коблик сказал, что вел бы себя нормально:

— Это ведь все-таки люди — здесь все понятно: надо убивать. Здесь все понятно, а вот авиация... я должен откровенно признаться, что перед ней я испытываю страх.

Удивительный закат: как шафраново-розовый светильник за матовым стеклом, нежно-нежно окрасил серые облака.

Скучаю без Марии Михайловны, без сына.

9 октября. Зуевы Горки.

Когда подходили к командному пункту армии, увидели неправдоподобную кошку.

Овраг порос мелким лесом. На дне — речушка, Заробская Робья с торфяною водой цвета хлебного кваса. В кустах и под деревьями — замаскированные грузовые машины; под обрывом— врезанные в толщу глины землянки. Ни одной избы нигде нет и в помине — все сожжено. Мощные удары артиллерии вдали — звуки боя. А здесь, на дне оврага, молодая кошечка играет с пойманной мышью: отскочит от нее, делает вид, что совсем забыла о ней, мышь побежит, кошка наскакивает на нее, игра начинается снова.

По дороге к Зуевым Горкам Коблик спросил, охотился ли я когда-нибудь и ловил ли рыбу. Я ответил, что умею общаться с природой без ружья и получать от этого общения все, что мне надо.

— А вы? — спросил я Коблика.

— Да! В детстве увлекался этим года два. Мы ловили в лимане под Одессой золотых рыбок. Их было там много. Мне было их жаль, а ребята их жарили.

Постепенно выяснилось, что Коблик «охотился» в питомнике, где разводили рыб для аквариума.

Высокий, для здешних мест даже очень высокий, обрыв над Заробской Робьей. В красной глине по всему откосу саперы понарыли землянок и соорудили блиндажи. Развороченная лопатами глина прямо-таки пылает, до того она яркая, почти что оранжевая. Чтобы хоть как-нибудь замаскировать КП армии от недоброго глаза, отвалы глины и свеженатоп-танные дорожки саперы запорошили сеном и забросали еловыми ветками. Но всего не закроешь.

Бригадный комиссар Куницын живет наверху в крошечной баньке, одиноко торчащей среди землянок. Он отвечает за моральное состояние всех бойцов и за политработу в армии. Он ежеминутно должен знать состояние всего армейского организма. А командующий уже оперирует более абстрактными, штабными категориями, больше заглядывая в карту и в оперативные сводки, чем в душу человека. С человеком он имеет дело, когда тот уже в ранге командира полка или реже—командира батальона.

Куницын дал мне прочесть тезисы ЦК ВКП(б), разосланные по армиям. Основной вывод из них — надо надеяться только на себя. В Америке и особенно в Англии работают сильные антисоветские группы, выступающие против второго фронта. Турки стягивают к нашей границе войска, туда же съезжаются разного рода белогвардейцы. В Японии нарастает стремление вторгнуться в Индию, чтобы встретиться с немецкими войсками у Персидского залива.

Трудно сохранять надежду на второй фронт.

Утром наконец я встретился с членом Военного Совета Тележниковым.

Коренастый старик, еще бодрый, но тяжеловатый — пояс ему требуется большого размера, лицо барственно-холеное, розоватая кожа натянута туго; круглая голова коротко острижена, но не догола—на ней искристо посверкивает ровная седина; глаза маленькие — медвежьи, совершенно черные. О нем у нас в армии говорят, как о человеке умном, такое же впечатление произвел он и на меня.

Тележников сидел на венском стуле со стариковской, домашней уютностью; на его полном теле тугой серовато-синий свитер, на ногах нитяные носки и ночные мягкие туфли.

Я вынул из сумки блокнот. Извинился и предупредил Те-лежникова, что буду прерывать его — спрашивать. К его чести надо сказать, что он охотно отвечал на все мои вопросы и уточнял детали.

Тон беседы — простой, искренний. Тележников иронически спросил, имея в виду первый раздел истории:

— Агитка?

Я признался:

— Как писатель я испытываю большое неудовлетворение от первой части. Она очень условна.

Наши взгляды с Тележниковым здесь совпадают: писать надо фундаментальнее, глубже и как можно правдивее.

Тележников посоветовал мне дней пять побыть на КП, присмотреться к оперотделу, к работе начальника штаба и командующего артиллерией армии.

Командующий армией Борановский (они живут с Тележниковым в одном блиндаже) встретил меня такими, казалось бы, зловещими словами:

— Ну, если пришел историк—я ложусь спать!

Он быстро снял китель и сапоги и лег на кровати поверх одеяла в носках и брюках. Однако слушал он наш разговор очень внимательно.

Во внешнем облике командарма, в резких чертах его костисто-худощавого лица с удлиненным подбородком сохраняется что-то плебейски-пролетарское, от времен гражданской войны (он был шахтером); и в то же время на него уже лег налет генеральского лоска: безукоризненно свежая, белоснежная сорочка с туго накрахмаленными манжетами, прихваченными в кистях рук агатовыми запонками.

В их блиндаже очень светло от двух электроламп и от белых простынь, прибитых для опрятности к стене, у каждого над кроватью; на двух небольших рабочих столиках — тоже белым-бело: у Тележникова опять-таки простыня, а у Борановского — деревенская скатерочка и даже с наивным простеньким кружевцем. Чисто, тепло, уютно. На столе у каждого — цветные карандаши в консервной банке из-под американской тушенки.

Я рад, что принят Тележниковым. Начало неплохое — вот я и приступил к изучению руководства армией,— но самый разговор с Тележниковым меня немного разочаровал. Я надеялся больше узнать от него о битве под Москвой. Член Военного Совета ничего не прибавил к тому, что я уже знал от Поростаева. Мало что дал мне и его рассказ о том, как он был вызван вместе с командармом В. И. Кузнецовым в Кремль к Сталину.

Решалась судьба Ударной. Армия перебрасывалась от Москвы к Старой Руссе, перед ней ставилась новая стратегическая