Тетради из полевой сумки - Вячеслав Ковалевский

два не мог есть даже вареного мяса. Коблик вспомнил, как несколько раз в жизни бил ребят. Он не мог выносить, если кто-нибудь издевался над слабыми. Он требовал, чтобы задира немедленно перестал издеваться. Если тот не слушался, Коблик подходил к нему и бил кулаком по лицу. Один удар, но так, чтобы из носа шла кровь.

Сейчас Коблик удивлялся, что ребята прощали ему это и не помнили зла.

Портовая компания матерщинников, хулиганистых ребят, как ни странно, привела Коблика к идеализму, к романтике. В этой среде было много дерзких мечтаний, разговоров о дальних плаваниях, много настоящих, жизнелюбивых страстей.

В столовой, за ужином, инструктор седьмого отделения Вагнер сказал нам, что Гитлер в своей речи высмеивал Англию. Он сказал, что совершенно не боится второго фронта, потому что англичане — «пьяницы и глупцы» — на это не способны.

По словам Гитлера, Черчилль просил Сталина умерить агитацию Литвинова и Майского, так как на улицах Лондона нет прохода от народных требований поспешить с открытием второго фронта.

Очень сомневаюсь, чтобы Гитлер мог говорить подобное

С утра немцы сваливают груз бомб чаще, чем вчера. Ищут, наверно, склады. Может и на нас свалиться что-нибудь. Раз есть изменники — перебежчики, местопребывание штаба не может быть тайной. Правда, внимание немцев должно рассеиваться: КП — в Медведеве, часть управления штаба — в Озерках, мы и ряд других отделений—в Шутовке.

Листовка о подвиге Королева готова.

Коблик в отчаянии. Наташа из Саратова прислала странное, путаное письмо. Можно допустить, что в ночь, когда она писала, она покончила с собой.

Мне все же кажется, что трагедии не было. Есть что-то истерическое в письме, очень тонкая маскировка, тончайшая— желание привлечь к себе еще крепче. Я успокаиваю Коблика, советую ему написать, уверяю, что она ему ответит.

Жестокое письмо. Или Наташа больна, или это просто бессовестная игра. В письме нет спутанности, сумятицы —никакого признака, что человек в сумеречном состоянии. Наоборот, в нем все четко и ясно.

Был на допросе пленных летчиков с трех сбитых «юнкер-сов». Экипажи не полные—часть погибла. С одним из экипажей такой случай: когда наши бойцы подбежали к сбитому самолету, офицер-летчик застрелил своего бортмеханика и сам покончил с собой. Радист-стрелок участвовал в 26 налетах на Лондон. У нас его сбили на шестом полете.

Радист начал врать:

— Не один был случай, когда на меня нападало ваших пять коммунистов: одного собьешь—остальные удирают.

Начальник седьмого отделения Пшибельский, презрительно усмехнувшись, сказал ему:

— Имейте в виду, что я стопроцентный коммунист и ложь угадываю на расстоянии десяти километров.

Пленный ответил:

— Вы стопроцентный коммунист, а я стопроцентный фашист. От этих двухсот процентов мне не поздоровится! Если бы при прыжке с парашютом у меня не выпал пистолет — вы не имели бы со мной этого разговора. —

Этот стервятник остро находчив, изворотлив, глаза у него очень умные и проницательные. Это один из тех зверенышей, в которых Гитлер обещал превратить все молодое поколение Германии. Остальные пленные вызывали одно только отвращение. Самый молодой из них — совершенный дикарь с низким лбом, очень легко представить его в роли палача.

Любопытно, что на мой вопрос: «Какую книгу вы любите больше всего?»—даже радист долго не мог ответить. Любимых книг у него нет. Гёте он не читал, сказал, что «Фауст» — очень трудная для чтения книга.

Все пленные абсолютно убеждены в победе Германии, во второй фронт никто не верит. Радист сказал:

— Англия вас бросила на произвол. Мы разобьем вас одних, а потом заключим мир с Англией.

Держался он бодро, хотя был убежден, что мы его расстреляем. Когда Пшибельский закурил — попросил у него:

— А не дадите ли вы стопроцентному фашисту сигаретку?

С наслаждением, жадно затянувшись пахучим дымом, фашист впился глазами в Пшибельского и, как бы дразня его, сказал:

— Англия бросила Россию, как бросают котенка в воду.

Пшибельский остался равнодушным к нахальному, пристальному взгляду пленного. Тогда тот возвысил голос:

— Вы еще можете сомневаться в победе Германии? Гитлер овладел даже вашим внутренним аппаратом: у нас всюду свои люди, и Гитлер может убрать со своего пути, как пешку, любого из ваших военачальников. Самое лучшее, что я могу вам посоветовать: сложите оружие, станьте на колени и просите пощады!

Пшибельский выхватил из кармана пистолет и трахнул рукояткой по столу так, что на доске осталась глубокая вмятина.

Я посмотрел на Коблика. Он сидел растерянный, с широко раскрытыми глазами. Почувствовав на себе мой взгляд, Коблик поднялся со скамейки и потянул меня за рукав. Я чуть было не упал — мой край скамейки покачнулся — и тоже встал, чтобы устоять на ногах.

— Выйдемте отсюда! — потащил меня Коблик.

Пшибельский оглянулся на стук упавшей скамейки и крикнул, не соображая от раздражения, что он обращается к нам, как будто и мы с Кобликом пленные:

— Выйдите из помещения,—вы мешаете вести допрос!

Я хотел было осадить Пшибельского, но Коблик тянул меня за рукав:

— Я вас очень прошу — идемте! Вы мне очень нужны.

В сенях все еще был слышен голос фашиста:

— Сталин завидует нашему фюреру; так же как ваш Александр Первый завидовал Наполеону.

Когда мы отошли от избы подальше, Коблик стал меня просить:

— Дайте мне слово, что вы никому не будете рассказывать о том, что мы здесь с вами слышали. Обещайте мне!

Я молчал. Мы долго шли, не проронив ни одного слова. Дошли до конца деревни, повернули обратно. Наконец Коблик не выдержал:

— Что же вы молчите? А что, если правда — фашисты проникли даже и в наш аппарат?

— Знаете что, Семен Маркович,— сказал я.— С такими мыслями невозможно победить. Ясно только одно: стопроцентные фашисты, даже попав к нам в плен, стараются нас разложить, обезоружить. Давайте дадим друг другу слово не говорить об этом на войне. Баста! Вернемся к этому разговору только после победы.

Неистребима доброта русского человека. Я вошел в полуразрушенную, кое-как заштопанную избу, где поместили пленных. Один из них, без шапки и без сапог (обгорели при пожаре в упавшем самолете), курит самокрутку, такую же, как у часового. Спрашиваю:

— Кто дал?

Часовой признается:

— Я дал. Все-таки жалость какая-то...

Этот летчик, зябко переступающий теперь с ноги на ногу в шерстяных носках, бомбил нас ежедневно, взламывал лед на «дороге жизни», на Ладожском озере, под Ленинградом, топил там машины, которые везли умирающим от голода ленинградцам продовольствие, бомбил не раз, наверно, и этого