Тетради из полевой сумки - Вячеслав Ковалевский

Забавно, что Коблик всерьез стал упрекать меня за то, что я слишком мрачно смотрю на положение вещей.

Так в древности начинали ненавидеть и даже уничтожали человека, который первый приносил плохую весть.

3 октября.

Утром — звонок. Коблик и Губер еще спят. Беру трубку. Незнакомый голос: «Передайте Губеру, что его телеграммы «Глобусу» и «Зефиру» не отосланы,— у «Камы» нет связи с «Глобусом» и «Зефиром».

Яснее говоря — у командующего нашей армией нет связи с тройкою в мешке.

Стекла в нашей избе все время знобит — недалеко идет отчаянная бомбежка.

В избу, где разместилось наше отделение агитации и пропаганды, шумно ворвался с газетой в руках инструктор по пропаганде Артемьев. Хлопнул дверью. Отдышавшись около порога, Артемьев подошел к столу, за которым что-то писал Королев, положил перед ним газету и, ударив по ней кулаком, закричал:

— Сашка, скажи, ты что — живешь в коллективе агитаторов или в берлоге? Ты что — монах-отшельник или политработник? Почему мы узнаем об этом в последнюю очередь? — Артемьев еще крепче ударил рукой по газете.— У тебя есть товарищи или ты гордая одиночка, непонятая личность? Почему не делишься своим опытом,— может быть, мы тоже так сумели бы?

— Факт, сумели бы,— сказал Королев.— Мы — агитаторы, это же, братцы, для нас написано: самое убедительное средство агитации — это личный пример стойкости, мужества, боевого упорства.

Артемьев пытался его перебить:

— Ты нам не цитируй передовицу «Правды» — сами грамотные.

Но Сашу не собьешь,— в таких случаях он становится еще упрямее. Как вдалбливающий избитые истины начетчик, он продолжал цитировать:

— Командир управляет маневром и огнем своего подразделения. Политрук управляет движением человеческих душ и огнем человеческих сердец! Политрук должен быть всегда готов к тому, чтобы стать командиром роты.

Артемьев стукнул кулаком по газете и крикнул:

— Сашка, замолчи! Не юродничай,— ты не политрук роты, ты — представитель Политического отдела армии.

А Королев продолжал в том же духе, словно его задачей было довести Артемьева до белого каления:

— Командир и политработник — это нечто единое. Внутреннему взору командира должны быть всегда открыты все чувства, все помыслы бойца. Командир — отец победы, охраняй командира в бою!

Артемьев сплюнул и добавил:

— Юродивый! Тебе надо ходить в лаптях и носить на пузе власяницу.

Трудно было догадаться, шутит ли Артемьев или в самом деле негодует. Я заглянул в газету и прочел на первой полосе: «Подвиг агитатора А. Королева». В центре очерка — фото с подписью: «Фашистские танки, сожженные А. Королевым».

Саша Королев издали покосился на газетный лист и пробурчал, нахмурив брови, но с трудом удерживая улыбку:

— Возможно, однофамилец.

Мы все знали, что в дивизии действительно есть однофамилец Королева, зовут его тоже Александром и, главное, он тоже агитатор. Однако на газетном листе напечатан был портрет именно нашего Саши Королева.

Королев прочел очерк.

— Определенно не про меня,— сказал он.— Правильно только название деревень: Ходыни и Селяха, остальное наполовину наврано. Писала какая-то каналья левой ногой.

Саша Королев — один из лучших агитаторов в нашей армии. В политдонесениях из дивизий постоянно упоминается его фамилия. Стоит ему побывать где-нибудь — почти наверняка попросят прислать его опять.

Однажды он попросил у меня иголку — нитки у него были свои. Я подумал, Саша пришьет себе подворотничок. Нет, оказывается, пулей распороло у него на бедре ватные штаны. В другой раз он достал где-то йод и попросил меня смазать ему спину — свежий рубец малинового цвета, как будто Сашу стеганули кнутом: пролетевшая касательно пуля обожгла только кожу. Я всегда боюсь, что вижу его в последний раз, когда Королев уходит в командировку на передний край.

Перед сном я вытащил его подышать свежим воздухом, и Саша Королев рассказал мне о случае, описанном в газетном очерке.

В штабе армии были разноречивые сведения: 391-я дивизия сообщала о том, что Ходыни заняты ее силами, а из 47-й бригады звонили, что Ходыни только что захвачены немцами. Куницын приказал Королеву немедленно организовать на месте разведку, обследовать оборону, которая охватывает полукругом Селяху и Ходыни.

— Я ужаснулся,— сказал мне Саша,— когда увидел эту «линию Маннергейма». Я думал: раз существует предполье, то сама оборона — вещь солидная. Оказалось, амбразуры дотов направлены совсем не туда, откуда ждем врага,— ведь все изменилось, Вячеслав, после прорыва немцев двадцать седьмого сентября.

Первое, что я сделал,— заставил копать новые огневые точки. Спасибо, что люди у нас золотые. Цепочка лежит в обороне реденькая-реденькая: лежат саперы, минеры и все, что можно было собрать в хозчастях. Много бородачей. Это хорошо, очень даже хорошо. Когда я увидел сивые бороды — мне сразу полегчало.

Потом подошла молодежь — тоже оказалось не плохо: человек шестьдесят только что вышедших из окружения. Они прогрызли себе дорогу к Ловати зубами. Притащили с собой сорокапятку и три ПТР. Они думали: вот теперь отдохнем. Оказывается, опять бери лопатку, зарывайся в землю, опять надо отбивать атаки. Были, конечно, хлюпики и ворчуны, но этих уняли свои же.

Мы живенько оборудовали гнездо для сорокапятки и отрыли огневые точки для трех противотанковых ружей. Золотой народ. Если бы я прочел в газете: горстка бойцов уничтожила двенадцать танков, ей-богу, не поверил бы. Да что там говорить,— если бы вместо Королева стояла бы фамилия Кузнецова: «Старший политрук Кузнецов лично сжег три танка» — я бы не поверил. Надо, братец ты мой, самому это сработать, тогда поверишь и поймешь, как это делается.

Под Ходынями — кустарник: лоза и много ольхи. Видимости, можно сказать, никакой. А танки идут — моторы работают на всю катушку: ухо удваивает, утраивает звук, как будто их идет не двадцать, а сто. Я покрепче прижал шапку к голове, как бы она не поднялась дыбом вместе с волосами. Смотрю, листва впереди вроде как бы закипела, начали мотаться из стороны в сторону ветки, трещат сучья. Тут уж чего ж сомневаться. Я начал считать: один, другой, третий... Стою во весь рост как зачарованный и считаю. Они ползут тихо, тихо, словно бы для того, чтобы я успел сосчитать, не сбился со счета. Я одернул себя: «Сашка, что же ты, сволочь, стоишь как столб, ведь это он гипнотизирует тебя, как гремучая змея. Действуй!» Не помню, что я кричал бойцам. Они поначалу сгрудились вокруг меня, но я их разогнал. А главное, пошло весело, когда я зажег