Тетради из полевой сумки - Вячеслав Ковалевский

— Ой, что ж это я! — чуть вскрикнула она и с горькой усмешкой посмотрела на жалкий клубочек у себя на ладони правой руки.

— Отдайте его мне на память,— попросил я.

Жемчужникова протянула мне клубочек и пошла быстробыстро, а через несколько шагов и вовсе побежала вниз по скату, шурша кирзовыми сапогами о побуревшую, поникшую траву.

27 сентября. Шутовка.

Итак, я опять в Шутовке. Пока я был в 130-й дивизии, наступила глубокая осень.

Сегодня день моего рождения. Вечером, чтобы побыть наедине с собой, ушел в лес. Сошел с лежневки в сторону и сел на поваленное ветром дерево. Прелый валежник, папоротники, мхи. Среди старых елей и берез золотые маленькие липки. Одна из них как-то особенно близко пришлась мне по сердцу. Я призвал к себе моих дорогих умерших — отца и моего близнеца — сестру Ирину и сам потянулся к ним навстречу. Нас было трое в осеннем темном лесу, а золотая липка — как бы непременное условие, при котором и могла только произойти такая встреча.

Я сидел в лесу и вспоминал Петровское под Москвою, где все мы так часто бродили в осеннем лесу.

В лесу стемнело. Погасла золотая липка. Я остался один.

28 сентября.

Мы живем привычной фронтовой жизнью. Мы как слепцы — ничего не знаем о будущем. Может быть, все наши мечты и старания — наивная суета с точки зрения того, что предстоит нам еще испытать.

Появилась немецкая авиация. Стекла зудят, жалуются, как будто у них не попадает зуб на зуб от страха.

Вчера вечером немцы опять захватили Великое Село. Пленный показал: есть приказ — в двухдневный срок дойти до Пинаевой горки. Конечно, они не дойдут. Но потеря Великого Села — прямая угроза для наших дивизий, засунутых в самый дальний угол у перешейка, который нам так ц не удается перерезать.

Обидно, что мы нигде не можем вести наступательных действий: Крым, Харьков и, наконец, наш миниатюрный эпизод — Великое Село.

Я по-прежнему убежден, что на нашем участке нельзя ожидать крупных событий. Основное, решающее будет происходить далеко от нас.

Местные кровопролитные бои ведут к взаимному перемалыванию, но территориальных изменений они не принесут.

Язык: «Эта женщина из тех, которые много обещают, но больше берут».

На пажити пасется черная лошадь — голова забинтована белой марлей.

Оказывается, немцы захватили и Жуково. Таким образом, они пытаются взять нас в клещи с двух сторон: от Старой Руссы и от Демянского котла. Повторяется мартовская история. Силы наши от перешейка они могут отвлечь, но прорваться им, конечно, не удастся.

Эту тетрадь надо передать в Политотдел армии, чтобы она была переслана в Военную комиссию Союза писателей (Москва, улица Воровского, 52), а затем — моей семье. Лучше всего из Политотдела — прямо семье: Москва, Чистые пруды, 23, кв. 3.

В. Ковалевский

29 сентября.

Сколько разговоров о втором фронте! Никто не верит, бойцы тоже перестали верить. Мы с Кобликом не можем понять, почему Сталин еще в ноябре прошлого года так категорически сказал о близком открытии второго фронта? Конечно, многое говорится с целью маскировки и пропаганды. Но все-таки нет, не все нам понятно.

Какая бездна испытаний впереди!

«О, дети, если б знали вы холод и мрак грядущих дней...»

Начальник ДК Забудашкин (мы его называем «полит-махер») сказал о Черчилле;

— Как была буржуазия, так и осталась буржуазия.

Тогда Коблик задал ему вопрос:

— Скажи, кто для нас лучше: немецкий рабочий, стреляющий в нас и в наших женщин, или английский буржуй, посылающий нам оружие и помогающий нам?

Я вмешался в разговор:

— Без английской буржуазии не было бы и гитлеровцев на нашей земле.

Коблик уточнил:

— Я имею в виду не историю, а то, как это сложилось исторически, сегодняшний день. Гитлер руками немецкого рабочего и крестьянина убивает советских людей, а буржуй Черчилль, как бы он ни подличал, вынужден помогать нам.

Когда я был в 130-й дивизии, меня удивила откровенность женщин даже в интимных вопросах. Аня Павличенко дала мне прочесть целую пачку писем к ней, Мстиславская тоже вручила мне свои письма. Они рассказали мне о самых интимных, самых сокровенных своих переживаниях.

Вчера «Черная Аня», корректор из типографии армейской газеты, прямо-таки горела желанием рассказать о себе все, все...

Откуда эта жажда откровенности?

Все эти девушки знают, что каждая из них завтра может погибнуть. Рассказать о себе самое сокровенное — значит что-то сохранить от гибели. То, что рассказано, уцелеет. Это подобно исповеди перед смертью.

Наверно, важно и то, что я писатель. Помогает, конечно, и моя манера беседовать: людям дорого то, что они не безразличны для меня. Выговариваясь, они начинают лучше понимать самих себя, вытаскивают на солнечный свет то, что дремало у них глубоко в подполье или затаилось и неосознанно для них давило своею тяжестью.

Когда я рассказал обо всем этом Коблику, он сказал:

— Мой отец-старик пишет — и он, конечно, прав,— что после войны люди будут бережнее относиться друг к другу, мягче, будет тяга к какому-то новому гуманизму.

Не знаю... Конечно, такое душевное движение друг к другу будет, но не надо впадать в наивность и забывать, что нас ожидает жизнь очень трудная. После войны мы еще очень долго будем разгребать пожарища и залечивать раны.

Стоит изумительная осенняя погода. Солнечный свет стал контрастнее, меньше светится сам воздух, весь свет идет как бы из одной точки; в ярко-синем небе солнце теперь более изолировано. Изменился пейзаж и оттого, что солнце не поднимается так высоко, как летом.

Трава на болотах заржавела, а лес стоит легкий, сквозной, золотой и багряный. На кочках много твердой, розовой, как яблочки, клюквы. При нашем скудном питании даже клюква, даже незрелая — лучшее лекарство.

Очень скучаю без семьи. Много-много раз за день вспоминаю сына, вспоминаю Марию Михайловну. Как мне хочется к ним! Мечтаю, сдав второй раздел истории, получить командировку в Москву, для связи с Центральной комиссией по истории Отечественной войны, а там хотя бы на три дня попасть в Казань к своим!

30 сентября.

К нам прибыл новый агитатор, политрук Резниченко, молчаливый, застенчивый белокурый человек лет тридцати семи, на первый взгляд ничем не примечательный. Вот случай пронаблюдать, шаг за шагом, работу агитатора с первого же дня пребывания его в нашей армии,— ведь мы будем жить с ним под одной кровлей. Хорошо бы пойти вместе с ним в его первую командировку.