Тетради из полевой сумки - Вячеслав Ковалевский

class="p1">Политотдел получил от Минца (из Центральной комиссии по истории Отечественной войны) письмо: «Слыхали, что у вас ведется большая работа по истории армии. Просим сообщить, что сделано».

Куницын поручил нам с Кобликом составить проект письма. Приведу несколько строк из нашего ответа:

«Мы придаем этой работе чрезвычайно большое значение, учитывая, что наша армия сыграла важнейшую роль в деле разгрома немцев под Москвой.

...Материалы нашей истории уже сейчас широко используются для политработы армейским коллективом агитаторов и лекторов».

Коблик дал мне прочесть письмо его знакомой из Саратова. Это письмо позволяет понять, о чем он писал ей сам. Коблик тоскует о том, что у него, несмотря на его 30 лет, нет семьи и сына.

У немцев освободились силы после карательной экспедиции в наш партизанский край, куда так и не состоялся мой поход. Если верить нашей газете, немцы сровняли с землей 350 деревень, мстя за действия партизан. Теперь карательные отряды освободились и двинуты против нашего участка фронта.

Язык: «Коньяк зин-зин три косточки» (при этом складывают руки на груди крестом, изображая кости и Адамову голову на этикетке денатурата, предупреждающей о яде).

Весь вечер просидела у нас в отделении Черная Аня — корректор нашей газеты. Губер лежал у себя на топчане — он болен: кашель и обычные жалобы на опухание ног, трудное дыхание. Все думали, что он спит.

Черная Аня обнажала свою душу в обычной своей манере кающейся Магдалины, рассказывала о своей первой влюбленности. Скажет что-нибудь острое, потом спохватывается: «Вам не противно, что я такая нахальная девчонка?» Тон истерички, которая боится и в то же время жаждет сказать что-то из ряда вон выходящее, роковое, обнаженное, исступленное. Все время бичует себя: «Я вам надоела — выгоните меня! Вам скучно? Я дрянная девчонка!» Говорила о том, как ее выгнала из дома мать, о том, как она боится, когда ее зовут на свидание,— боится разочаровать человека, боится, что из свидания ничего не получится — она ведь скучная...

Опять я перед большой откровенностью.

Какая общая черта у всех этих людей, жаждущих исповеди?

Война потрясла всю душу человека, все его существо. Привычное бытие сломано. То, что лежит в прошлом, за спиною молодого человека, кажется уже почти чужим. Он больше не относится к этому, как к чему-то неприкосновенноблизкому, что нельзя обнажать. Таким образом, прошлое отколото, а что будет впереди — кто может угадать? Ежедневно грозит гибель. Вот и тянется человек к исповеди, жаждет, чтобы хоть что-нибудь от него сохранилось.

Аня какая-то вся насквозь черная: говорит сбивчиво, с черновыми поправками, стихи читает скороговоркой, с глухими тенями в голосе, мечет исподлобья черные искры глаз; черные волосы, черное платье, руки, выпачканные типографской краской,— все черное. Она говорит: «Мои руки — все в статьях!»

Она все время как бы извивается от боли, от сознания, что она некрасивая, жаждет, чтобы ее кто-то по-настоящему полюбил.

Живет она в избе с типографскими рабочими и шоферами. Там каждый вечер — шепоты и звуки поцелуев по углам. Культурный уровень делает ее одинокой в этой обстановке.

1 октября.

Надо написать моему другу, художнику Ечеистову, что все абсолютно переменится и мы не сможем возвратиться в прежние стены своей души, что надо жить, не тратя времени на ожидание лучшего на ожидание привычной обстановки. Надо творить, работать, даже когда под рукой нет привычных материалов, работать как бы наизусть. Сохранять себя как единое целое. Пусть все будет материалом для внутреннего творчества — даже горе и слезы, даже само народное бедствие,— все, что обнимает твое сознание.

Я собираю материал, изучаю его, и в то же время он обрабатывает и меня самого — пашет, бороздит и бросает в меня зерна.

Шолбин, делопроизводитель из отделения кадров, сказал. что немцы будто бы захватили Кобылкино на Ловати и что три наши дивизии отрезаны. Я этому не верю.

Жаль, что я занят — надо бы пойти в Озерки узнать в оперотделе обстановку.

Горячий спор с Кобликом о чертах психопатии у Черной Ани.

Как всегда, Коблик вначале запальчив, упрям, настойчиво утверждает свой предвзятый тезис, но постепенно начинает меня понимать, и мы приходим к обоюдному согласию.

Разговор о творчестве Коблика. Я пожелал ему, чтобы на митингах он отходил от лекционного, гладкого стиля к плебейски-агитационной яркой манере, а в письменных работах— от статейного стиля к эпистолярно-афористическому. Он хорошо сказал: о «косноязычии искренности без приглаженных фраз».

Лозунг из дивизионной газеты: «У храбрых есть только бессмертие, смерти у храбрых нет. Не хочешь смерти — будь храбрым!»

В Сталинграде идут жесточайшие бои, в самом городе.

Мне наконец надоело неведение. Два часа месил грязь — в Озерки и обратно,— зато теперь для меня картина совершенно ясна.

Утром, 27-го, немцы бросили в атаку 80 танков и, бомбя с воздуха, прорвали нашу оборону. Они рванулись от Великого Села (Демянская группа) по двум дорогам: на Козлово и на Кулакове.

Первый удар получил 26-й полк. Он не выдержал и побежал. Началась паника. Но небольшая группа смельчаков долго держалась, не уступая немцам дороги. Эти герои помогли навести порядок и хоть немного притормозили продвижение немцев. Все же немцам удалось пробиться в двух направлениях (через болото «Андрюшин угол» и «Котовик»), и на сегодня (2/Х) они захватили деревни: Маклаково, Козлове, Лука, Заборье, Кулакове и Маилуко-вы Горки.

Таким образом, три дивизии (130, 129 и 391-я) попали в мешок. Сообщаться с ними можно только через тоненькое устье в районе Черенчиц. Увижу ли я когда-нибудь еще девушек из 130-й Московской: Аню Павличенко, Шуру Медведеву, «мамашу» Итину, Мстиславскую с дочерями, операционную сестру Жемчужникову?

В мешке очень много техники: в этом районе три артполка, «катюши» и реактивные минометы фугасного действия.

130-я и 129-я очень хорошо держатся. Они не отходят. Наоборот—туда, в мешок, командарм подбрасывает новые полки. Задача окруженным дивизиям: ни в коем случае не уходить из мешка и самим активно огрызаться, бить по слабым местам немцев.

Получилось «неразбериберипоймешь»: 16-я немецкая армия сидит в Демянском полукотле; эта группа в свою очередь посадила в маленький мешок три наши дивизии, но тоненькие клещи немцев, зажавших эти дивизии, в свою очередь сидят в «мешочках» и в любую минуту могут быть перекушены, если мы будем действовать умело.

Если немцам удастся слопать мешок или хотя бы наглухо завязать его горловину, на основном нашем участке создастся тяжелое положение,— ведь в мешке наши лучшие дивизии. Таким образом, мы целиком зависим от подкреплений.

Вернувшись из Озерков, я сел к столу и нарисовал схемы