Тетради из полевой сумки - Вячеслав Ковалевский

Меньше всего на меня действовала кровь. Сначала я боялся увидеть глубокие разрезы, потом с содроганием думал об обнаженных человеческих костях. Самым тяжелым зрелищем оказалась ампутация руки, раздутой и зловонной от газовой гангрены.

Руку потерял покорный, рыженький, заросший щетинкою мужичок. Спросили его, согласен ли он на ампутацию. Он посмотрел в глаза каждому из тех, кто стоял около операционного стола, как бы надеясь найти хоть одного, кто скажет: «Ни за что не соглашайся!» Не найдя в наших глазах того, что он хотел бы увидеть, он сказал одно только слово:

— Заморозьте!

Когда было все кончено, наркоз испарился и настал срок просыпаться, мужичок начал изобретательно, со вкусом материться. По мере того как сознание его прояснялось, он становился все веселее и заносчивей, чем напомнил мне героя фильма «Златые горы», поющего: «Когда б имел я златые горы и реки, полные вина!..»

Падают листья. На рубеже идет жестокая канонада. Что это, самовнушение или в самом деле листья падают чаще, если снаряды рвутся гуще? Ведь от старой березы, под которой мы сидим на опушке с медсестрой Жемчужниковой, до разрывов метров восемьсот — девятьсот. В полном безветрии листья падают все время: мелкие, желтые березовые листья с черными дырочками, прогрызенными какими-то жучками. Листьев уже много у меня на коленях, на голенищах сапог, на полевой сумке, которая лежит рядом в поблекшей траве. Один из листьев, как в паутине, застрял в пушистых, белокурых тонких волосах медсестры. Она сняла с головы узкую марлевую косынку и, сама не замечая, растаскивает ее по волокнам, выдергивает из косынки нитку за ниткой. А листья падают и падают, и при каждом разрыве снаряда мысль: разорвался снаряд — упало несколько листьев,— значит, там, на рубеже, оборвалось еще несколько жизней, как будто, обрывая листья, кто-то ведет счет погибшим бойцам.

Выдергивая из косынки нитку за ниткой, Жемчужникова рассказывает мне о Наташе Ковшовой и Маше Поливановой. У нее спокойное крупное лицо, белое, мучнистое, без загара, выцветшие брови и очень большие, немного выпуклые, голубые глаза с влажным блеском.

А листья все падают, и все длинней становится легкая, белая ниточка, потому что Жемчужникова все, что выдергивает,— одну к другой — связывает вместе.

— О них можно рассказывать целый день,— говорит Жемчужникова.— Обе подстрижены, как мальчишки. Наташа — высокая, стройная, глаза жгучие,— похожа на итальянского мальчика. У моей мамы висела на стене такая картинка в золотой рамочке. А Машенька совсем в другом роде: лицо широкое, в ней было что-то монгольское, хотя глаза холодноватые, серые, но девчонка тоже огневого характера. Вы не можете себе представить, как они были дружны,— как одно существо. Казалось, если Наташа пообедала, значит, Маша может ничего не брать в рот — сыта только оттого, что сыта Наташа. И так во всем. Снайперить они тоже всегда ходили на пару.

Жемчужникова замолчала и, не замечая, что делает, принялась скатывать в клубочек длиннющую нитку — все, что осталось от марлевой косынки.

— Я вместе с Наташей училась, а вот хоть убейте меня, кроме как анкеты, биографии, ничего не могу сказать. Вам бы с Новиковым поговорить. Он был вместе с ними. Он видел, как они погибли. Новиков был тяжело ранен, немцы подумали, что лежит труп, и не трогали его, а он все видел, все. От него-то мы и узнали, как погибли наши девочки. Дорого они обошлись фашистам: ведь у обеих — снайперские винтовки. Когда все патроны вышли, они обнялись и зажали между собой две гранаты. Немцы кричат: «Сдавайся!» Наташа и Маша не шевелились. Тогда немцы подошли к ним, столпились, а двое из них ухватились — один за Наташу, другой — за Машеньку,— хотели растащить их в разные стороны, разнять. В это время ахнули обе гранаты, сработали запальники. Обе погибли, и немец тоже больше не поднялся ни один. А Новиков спасся благодаря их подвигу — уполз в лес, где погуще. Он бы вам все рассказал,— только его увезли из эвакогоспиталя в тыл.

Вот все, товарищ писатель. Все! Больше никто ничего вам о Наташе и Маше не расскажет. Все умерло вместе с ними. Если бы я умела... ах, если бы я только умела — о них надо писать поэму.

— То есть как все? — удивился я.— Ведь вы вместе воевали, а с Наташей даже учились в одной школе. Почему же вдруг «все»?

— Ну конечно! — сказала Жемчужникова.— Я имела в виду их гибель. А так о Наташе и Маше можно рассказывать целый день.

У Наташи в семье — все герои: дедушка погиб за советскую власть; трое дядей — три брата ее матери — тоже погибли за советскую власть. А мать Наташи — красногвардеец. Это у них в крови. Наташа родилась для подвига. У нее на роду было написано: отдать жизнь за других, за счастье Родины.

Товарищ капитан,— сказала Жемчужникова с новой интонацией, как бы удивляясь тому, как она могла об этом забыть,— у вас в газете обязательно должен быть поэт,— расскажите ему про Наташу и Машу. Если у него есть совесть, он обязательно должен сложить про них былину. Расскажите ему, что на их счету было сто пятьдесят девять убитых фашистов. Обе они были инструкторами по снайперскому делу. Двадцать шесть учеников у них было, двадцать шесть снайперов. Вы подумайте! Ученики убили более трехсот немцев. Вы подумайте! Вот какие это были девчонки!

Я не все еще сказала вам. Был такой случай. Это еще на канале Москва — Волга. Немецкий наблюдатель вел корректировку с колокольни. Их орудия не давали нам подняться. Наташа сняла немца с колокольни одним выстрелом. Это утром, а в полдень такой же случай с «кукушкой». Сидел, подлец, на елке и выбивал из цепи, кого хотел. Этого сбила Маша. А вообще они уже в первом же бою убили тринадцать немцев.

Неожиданно Жемчужникова заплакала, нисколько не стесняясь своих слез и не вытирая их,— она только слизывала их, когда они скатывались на ее губы.

Жемчужникова обернулась в ту сторону, где была врезана в косогор землянка полевого медпункта, поднялась и, стряхнув с халата желтые листья, сказала:

— Мне пора — несут раненых.

Она подняла левую, свободную руку, чтобы поправить косынку, и, не нащупав ее на голове, осмотрелась по сторонам, думая, что обронила ее