Тетради из полевой сумки - Вячеслав Ковалевский

задача: принять участие в отсечении немцев от Ленинграда. Однако Тележников в разговоре со мной придавал главное значение не этому факту, а больше тому, где кто сидел из членов Государственного Комитета Обороны. Тележников даже нарисовал в моем блокноте план кабинета и пометил крестом то место, где сидел Сталин.

Я решил повернуть ключ разговора по-другому, но в это время молчавшие до сих пор четыре телефонных аппарата заработали вдруг все сразу.

Взяв одну трубку, командарм сказал только два слова: «Все понятно!»—и тотчас же ее повесил. Быстро—один за другим — он стал натягивать сапоги на свои длинные, худощавые ноги. Вошедший в блиндаж адъютант хотел было помочь ему одеться, но командарм нетерпеливо вырвал китель из его рук и приказал:

— Соедините с Макаровым!

Разговор с командующим артиллерией был у него тоже короткий:

— Геннадий Петрович, дай Балабухе все, что у тебя есть. Не скупись—порадуй старика! Да, зажег Селяху. Атакует.

Для первого раза хватит. Не хочу быть навязчивым. Прощаясь, Тележников сказал мне:

— Не ждите, когда вас вызовут, заходите.

А Борановский крикнул, когда я уже взялся за скобку двери:

— Если бы это был газетчик — уж давно бы влез сюда, а историк человек скромный. Вы действуйте смелее!

Когда я вышел из блиндажа, все небо над горизонтом было охвачено зловещим багряным заревом. В полном безветрии огромное пламя над Селяхой приняло форму острой пирамиды и своей вершиной, как факелом, лизало край четко прочерченной, как бы обрубленной топором, тяжелой тучи... С немецкой стороны, сквозь гул канонады, совершенно явственно (радиорупор) доносились торжественные звуки органной музыки Баха.

Окаянное, сатанинское великолепие траурной, сырой осенней ночи в постановке фашистских изуверов.

Вчерашний пеший переход в тридцать пять километров не прошел для меня даром — большая вялость, хочется лечь. Среди дня забрался в оргинструкторскую землянку, лег под нары, где на глиняный пол брошен клочок сена, и вздремнул там немного.

В штабе я застал военкома штаба Перекалила, похожего на стройного красавца гусара из царской армии. Любопытная фигура в Советской Армии. Он чрезмерно благовоспитан, мягок и застенчив. Это ввело меня даже в заблуждение, когда я видел его у Поростаева,—уж слишком много он там улыбался и держал себя старомодно — «по-светскому». Здесь, в Зуевых Горках, он оказался умнее, чем я думал о нем.

Перекалин рассказал мне об отношениях между командармом Борановским, членом Военного Совета Тележнико-вым и начальником Политотдела Куницыным. Намекнул на щекотливость моего дела: разве может быть безразлично Тележникову то, скажем, каким я покажу в истории армии Поростаева, Куницына и тем более командарма?

Потом разговор зашел об отношении штабных работников к женщинам. Он утверждает, что у 99 процентов командиров нет какого бы то ни было интереса к половому вопросу— они поглощены войной. 1 процент имеет, как выражаются в штабе, «прикрепленных» женщин, с которыми живут: связистки, работницы столовых, АХО, военторга, медсанбатов и госпиталей, банно-прачечных отрядов. У этих нет никакой любви — голая, взаимно устраивающая, «выручающая» физиология, нет ни трагедий, ни проблем — оба пола смотрят на положение вещей обнаженно просто.

Сейчас уже ночь. Устал бесконечно. Побалую себя немного — закончу этот день похвалой самому себе: кое-чего я уже достиг в армии — для меня в Ударной открыто теперь все. Остальное будет зависеть от моего разума и умения работать — только от самого себя.

10 октября.

Внизу под обрывом, на излучине Заробской Робьи, стоит небольшой стожок сена, недалеко от дощатых кладочек — переход через Робью. Я отправился на другой берег, чтобы побыть на лужке, отдохнуть наедине хотя бы с полчаса. Вдруг из стога сена начинают доноситься патефонные звуки танго, напоминающие мне фильм «Под крышами Парижа». Оказывается, здесь, в сене, замаскирован патруль, охраняющий подход к КП с той стороны речушки.

Язык:

«У счастья нет позывных».

«Как вспомнишь, так даже кирпич в горло не лезет».

«Чихает, ему желают здоровья, а он говорит: «Спасибо! Теперь бы только в АХО получить новые валенки, и все будет в порядке!»

«Птица не родится в одно перо».

11 октября.

Тележников уехал в Озерки. Придется отложить продолжение нашей беседы. Чтобы не терять времени, я •все-таки отправился в 391-ю дивизию, пользуясь тем,-что здесь,. в Зуевых Горках, я вышел из-под власти «золотой улыбки».

Особой нужды, конечно, не было идти по такой дороге, жуткой от еле вылазной грязи. Но Коблик пошел туда, и мне не хотелось бы давать повод думать, что я избегаю таких мест.

Я вышел из Зуевых Горок в нелетную погоду — моросил дождик, а под вечер небо расчистилось. И что они только, сволочи, не вытворяли: овраги, поляны — весь лес наполнился напряженною музыкой смерти; «мессершмитты», пикировщики и «юнкерсы» стригли и брили лес, сверлили и рвали в клочья ели, березы и сосны, и казалось, что они уничтожали вместе с тишиной и самый закат и оттого только и ночь наступила, что бесчинствовала авиация.

Но самое удивительное, что никаких жертв от этого беснования в дивизии в этот вечер не было — все бомбы и пули сыпались мимо, изуродован только многострадальный лес.

Я попал на собрание, где зачитывали указ Верховного Совета об упразднении института военных комиссаров.

В перерыве между чтением, когда немецкая авиация крушила лес вдоль Черного ручья, Коблик успел мне шепнуть с неожиданным спокойствием:

— Боюсь, что после всей этой музыки меня не удовлетворит ни один концерт в Москве.

Сейчас интереснейший, исторический для Красной Армии момент: политработники взбудоражены указом о введении единоначалия, о переаттестации, о присвоении общих, единых воинских званий. В слове «комиссар» до сих пор еще звучит романтика первых лет революции и гражданской войны. Не так-то легко с этим проститься. Тяжкий удар по стольким самолюбиям. А тут еще переаттестация—докажи, что ты способен стать строевым командиром,—для этого многим предстоит дополнительная учеба и, возможно, даже снижение зарплаты. У многих это отразится и на бюджете всей семьи. И все это — в самый разгар кровавой войны, когда враг дошел до Волги и рвется дальше.

После собрания Коблик сказал мне, что присутствовали только члены партии. Мне стало стыдно, точно я кого-то обманул. Я упрекнул его:

— Что же вы никого не предупредили, что я беспартийный?

Коблик расхохотался.

— Кому же могло прийти в голову, что вы беспартийный? Сами виноваты — вы же не даете никакого повода считать вас беспартийным.

— Но вы-то знали, что я беспартийный!

— Ничего, Вячеслав Александрович, это дело поправимое. Теперь вам не остается другого выхода, как вступить в партию.