Красная метка - Арсений Либис

на тайный союз, но требовали в случае победы десять лет избавления от налогов и одного из рода Канэсаки на должность главного советника при малолетнем императоре. Гэнба на это никак не мог согласиться: фактически второе условие означало бы, что при малолетнем Кэнсине было бы два регента. Переговоры почти зашли в тупик, когда к ним пришла весть о приближении Юэя. Господин Канэсаки понял, что так может проиграть все, что удалось выиграть за это время, и отозвал второе требование, заменив его разрешением от Гэнбы разграбить город Хофу, в те времена второй по богатству после Ситая. Уладив разногласия, Гэнба предложил план, согласно которому Канэсаки подпустит поближе новое войско, и они вдвоем его атакуют, причем нападение Гэнбы будет неожиданностью, поскольку он считался лояльным императрице.

Но их планы пошли прахом, потому что Юэй-гун не остановился в Цуруми. Он провёл войско мимо, на восток, и за два дня его армия преодолела путь, на который обычно уходило не менее пяти. Они встали лагерем на холме в дне пути от кочевников, на той стороне широкой реки, что отделяла долину от побережья. Лагерь был разбит наспех, но укреплён так, как только могли позволить обстоятельства: рвы, частоколы, сторожевые башни. Но Уру-хан, узнав о приближении врага от своих разведчиков, не стал ждать утра, а решил ударить ночью, когда имперское войско погрузится в сон.

В полночь, когда луна скрылась за тучами, а ветер, обычно дующий с моря, стих, кочевники бесшумно переправились через реку. Они не жгли факелов, не били в барабаны, шли в полной тишине, и лишь звон сбруи да лёгкий стук копыт выдавали их приближение. Часовые на сторожевых башнях заметили движение, когда варвары были уже в ста шагах от лагеря. Они ударили в колотушки, зажгли сигнальные огни, но было слишком поздно. Орда Уру-хана ворвалась в лагерь, как чёрный поток, и паника мгновенно охватила спящее войско. Воины выскакивали из шатров, хватая оружие, но не видели врага в кромешной тьме. Крики смешались с ржанием коней, и кровь воинов текла рекой.

Юэй, услышав шум, вскочил с походной циновки и в мгновение оценил обстановку. Он понял, что в темноте и панике его войско обречено, если не предпринять что-то отчаянное. И тогда он отдал приказ, от которого даже его ближайшие командиры пришли в замешательство. Он велел открыть загоны, где содержались свиньи, взятые в поход для пропитания. Пока воины исполняли приказ, Юэй приказал облить их маслом и поджечь. Обезумевшие от боли свиньи с диким визгом, который заглушал звуки битвы, ринулись прямо на кочевников. Их горящие тела осветили лагерь неровным пляшущим светом. И это позволило увидеть врага. Кроме того, горящие свиньи в панике сшибали коней, вносили сумятицу в ряды кочевников. Кони шарахались от огня, и ряды захватчиков смешались.

И тогда Юэй, собрав вокруг себя отряд из самых верных и отчаянных воинов, ринулся в самую гущу сражения, туда, где развевалось и выло на ветру волчье знамя Уру-хана. Он пробивался сквозь ряды врагов, его стрелы находили цели в темноте, ибо он был лучшим лучником во всей армии. Уру-хан развернулся и бросился бежать. Но его настигла стрела Юэя. Она вонзилась Уру-хану в зад, пробила его насквозь, вышла из мужского корня, пришпилив хана к собственному коню, словно свинину из Хофу, что нанизывают на острую палочку. Как видите, Панцирь Мэргена не помог недостойному правителю, ибо главная броня это расположение Неба. Конь Уру-хана сумел пробежать еще несколько ри, неся на себе мертвого седока, а потом они вместе рухнули наземь.

Войско империи праздновало победу, и все славили Юэя, который спас их от неминуемой гибели. Но когда утреннее солнце осветило поле битвы, Юэй стоял над телом поверженного хана и не чувствовал радости. Ему казалось, что кто-то стоит за его спиной и тихо смеётся. Это был голос проклятия, которое росло в его душе, словно чёрное дерево, пускающее корни в самое сердце. Юэй отогнал наваждение и приказал отрубить голову Уру-хана и отправить её в Ситай как доказательство победы. Но тень, поселившаяся в нём, не ушла, она затаилась, ожидая своего часа.

Эта битва позже была названа Битвой Горящих Свиней и считается одной из самых выдающихся побед Юэй-гуна. После его израненное войско возвращалось в Ситай через земли Цуруми. Кони едва переставляли ноги, воины спали в сёдлах, а обоз растянулся на много ри, поскольку повозки с ранеными двигались слишком медленно. И когда они вступили в узкую долину, где дорога сжималась меж двух холмов, их встретили ряды воинов Гэнбы. Все как на подбор свежие, сытые, с начищенными доспехами. Это была западня, и Юэй, осмотревшись, понял, что его войско не выдержит нового сражения. Он отдал приказ остановиться, и Гэнба, выехавший на белом коне, с лёгкой усмешкой предложил отдых и пищу для уставших путников. Юэй-гун, сжав кулаки так, что побелели костяшки пальцев, медленно кивнул.

На пиру, устроенном Гэнбой в его походном шатре, мятежный полководец говорил долго и сладко. Он расписывал величие своей грядущей власти, обещал Юэю земли и титулы, и наконец предложил пойти объединённой армией на Ситай, дабы отстранить госпожу Манаи и взять регентство в свои руки. Юэй слушал, и в душе его кипела ярость, рождённая не столько предательством Гэнбы, сколько бессилием. Он хотел вскочить, обнажить меч и срубить голову мерзавцу, но вспоминал строки из военных трактатов и понимал, что в таком уязвимом положении ему не выиграть этой битвы. И тогда он улыбнулся Гэнбе и сказал, что принимает его предложение, хотя в улыбке его было столько холода, что даже старые воины, сидевшие рядом, почувствовали озноб. Но Гэнба, ослеплённый тщеславием, не заметил этого.

Однако Юэй не сдался. Каждую ночь, когда лагерь Гэнбы затихал, он пытался отправить гонца в Ситай, но все его попытки пресекались: Гэнба поставил стражу вокруг шатра Юэя. И тот понял, что находится в положении почётного пленника. Тогда он решил прибегнуть к хитрости, достойной древних стратегов. На привале, когда армия уже была в дне пути от Ситая, Юэй предложил соревнование в стрельбе: кто выпустит стрелу дальше, тот и победитель. Гэнба, любивший похвастаться своим искусством, с радостью согласился. Один за другим воины натягивали луки, стрелы уходили вдаль, и Гэнба, чья стрела пролетела дальше всех, торжествовал. Тогда настала очередь Юэя. Он долго возился с тетивой, словно проверяя её натяжение, и никто не заметил, как он привязал к древку стрелы тонкую шёлковую ленту, на которой были нацарапаны иероглифы. Он