Еретичка, ставшая святой: Две жизни Жанны д’Арк - Ольга Игоревна Тогоева

они приписывали самому Карлу VII[1165]. Жанна появлялась в обоих текстах лишь эпизодически. Так, ле Бувье мельком упоминал о ее участии во взятии Божанси, о ее присутствии в авангарде войска, вошедшего в Сен-Дени и, наконец, о ее пленении[1166]. Шуане уделял девушке еще меньше внимания: он вспоминал лишь о ее ранении при штурме Парижа, о ее пленении и смерти[1167].

Таким образом, «Хроника» Жиля ле Бувье и «Розарий войн» разительно отличались – как стилистически, так и по содержанию – от прочих текстов второй половины XV в., которые в той или иной степени были посвящены истории Жанны д’Арк и в которых она представала как главное действующее лицо[1168]. Подобное отношение этих авторов к своей героине можно было бы, вне всякого сомнения, объяснить их личной антипатией, как это сделал Ф. Контамин применительно к сочинению Пьера Шуане. Мне, однако, представляется, что проблема заключалась в другом. Совершенно иной стиль изложения событий прошлого был, на мой взгляд, связан в данном случае с влиянием на французов принципов гуманистического историописания, заимствованных ими у итальянских коллег.

Как отмечал Жильбер Уи, рождение французского гуманизма относилось к концу XIV в. и было связано в первую очередь с влиянием итальянской культуры[1169]. Данная тенденция сохранялась на протяжении всего XV в., и глубокий интерес, который проявляли Карл VII, а затем и Людовик XI к Апеннинскому полуострову, их вмешательство в местную политику и постоянные контакты с папским престолом, вне всякого сомнения, способствовали дальнейшему проникновению новой культуры во Францию[1170]. Как отмечают исследователи, начиная с 1450-х гг., ее влияние неуклонно возрастало, достигнув апогея в период Итальянских войн[1171]. Сам Людовик XI, насколько можно судить, был далеко не чужд гуманистическим веяниям: в его библиотеке хранились сочинения Плутарха, Саллюстия, Сенеки, Вергилия, Цицерона, имелись там «Римская история» Тита Ливия и «Жизнеописание Карла Великого», составленное флорентийцем Донато Аччайуоли и преподнесенное им лично королю во время официального визита во Францию в 1461 г.[1172] Известно также, что Людовик восхищался «Декадами истории» Флавио Бьондо и лично просил автора упомянуть в заключительной части его сочинения о неаполитанских событиях 1442 г.[1173] В подарок монарху предназначался и список с «Комментариев к деяниям Франческо Сфорца», созданных Джованни Симонетта и вышедших в Милане в 1483 г.[1174] Именно в правление Людовика XI в Париже возник кружок единомышленников-гуманистов, во главе которого стоял профессор Сорбонны Гийом Фише, а после его отъезда в Рим в 1471 г. – его ученик и последователь Робер Гаген, также совершивший несколько поездок в Италию, прежде чем издать свой Compendium de origine et gestis francorum. Cодержание и стиль этого сочинения ясно указывали на влияние гуманистических идей на традицию историописания во Франции[1175], и оно оставалось здесь одним из наиболее популярных исторических трудов на протяжении всего XVI в.[1176]

История королевства представала в изложении Гагена как череда великих свершений его правителей, достойных славы и памяти потомков. Неудивительно, что при таком подходе основное внимание автора было уделено военным событиям – описаниям походов французских войск, подробностям отдельных битв, взятию городов и восхвалению того или иного конкретного монарха, заслугой которого являлась очередная победа[1177]. Именно эти сюжеты в XV в. стали основными для итальянских гуманистов, полагавших, что только так они смогут придать истории дидактический смысл, продемонстрировать личные качества участников событий, делающих их для потомков примерами для подражания[1178]. Не случайно главными авторитетами в историописании для итальянских авторов XV в. (а вслед за ними и для их французских коллег) стали Тит Ливий и Гай Саллюстий с их вниманием к внешнеполитическим событиям и войнам (т. е. к светским аспектам истории) и стремлением объяснить их происхождение психологическими мотивами[1179]. Признавая за человеком личную ответственность за те или иные его поступки, итальянские историки-гуманисты использовали для описания прошлого героический дискурс, хотя и понимали под «героями» далеко не всех людей, но лишь выдающихся личностей – государственных мужей, военачальников и прежде всего правителей[1180].

Тот же принцип описания событий прошлого мы наблюдаем в сочинении Робера Гагена и, в частности, в пассаже, посвященном Жанне д’Арк. Здесь – как и у Жиля ле Бувье или Пьера Шуане – главным действующим лицом была не посланница Господа, а Карл VII. Это была история его свершений и побед, при описании которых девушка упоминалась лишь потому, что являлась одним из королевских военачальников. Даже в удачном снятии осады с Орлеана Гаген видел заслугу самого монарха, отмечая, что это событие стало важнейшим в его судьбе[1181]. Решение о походе в Реймс на коронацию, с точки зрения автора, также было принято лично Карлом[1182]. Что же касается описания последующих военных кампаний, то их, по мнению автора, вел исключительно король: о присутствии в его войске Девы упоминалось лишь при рассказе о неудавшемся штурме Парижа[1183].

Таким образом, стиль изложения событий прошлого в сочинении Гагена оказывался идентичным стилю, избранному Жилем ле Бувье и Пьером Шуане. Иными словами, «Хроника» и «Розарий войн», точно так же как и «Компендиум» и, соответственно, как итальянские образцы, тяготели к биографическому жанру историописания, а их авторы выступали в данном случае в роли настоящих панегиристов. Вместе с тем сочинение Пьера Шуане подпадало и под определение жанра «трактатов о государе», столь свойственных итальянским историкам XV в., – наставлений просвещенному правителю, снабженных многочисленными поучительными примерами (exempla), почерпнутыми из истории. Подобные сочинения относились к так называемой парадной истории, написание которой должно было соответствовать определенным правилам: maiestas (величие), dignitas (достоинство), decorum (красота). Однако наиболее важным оказывалось требование brevitas – краткости изложения, при которой в тексте сочинения должны были упоминаться лишь выдающиеся события, необходимые для возвышения фигуры правителя[1184]. Влияние этого принципа гуманистического историописания мы обнаруживаем и в «Розарии войн», где были представлены только значимые события, касавшиеся истории Карла VII, в том числе описания действий Жанны д’Арк как одного из королевских военачальников. Французская героиня, таким образом, не выступала здесь как «практически святая» посланница Господа[1185], чьим предсказаниям и советам следовал король. Она была представлена как воин, как сильный и доблестный капитан французского войска, под руководством монарха освобождающий страну от захватчиков и достойно принимающий от них смерть.

Подобная трактовка истории Орлеанской Девы в «Розарии войн» отнюдь не являлась, на мой взгляд, следствием «сухости» Пьера Шуане или Людовика XI, их недоброжелательного отношения к соратнице Карла VII. Скорее, она свидетельствовала об определенных изменениях в восприятии французской героини, а возможно, и о глобальной смене парадигмы, в рамках которой выстраивался ее образ. Как отмечал Джордж Хапперт, в исторических сочинениях