Критика из подполья - Рене Жирар

внутри той же самой истории. «Анти–Эдип» — знак усилившегося культурного кризиса. Элементы, которые прежде стремились реорганизовать себя в зависимости от неопознаваемой, но, конечно, все еще реальной точки исчезновения, отныне все более обнаруживают тенденцию к фрагментации и рассеиванию. До сих пор отсутствие божества все еще было замещением его присутствия, а теперь и оно находится в процессе уничтожения. Теперь мы могли бы сказать, что начала умирать даже сама смерть Бога.

И вот среди нас возобновляется представление «Вакханок» [120], возвращение трансцендентности к имманентности, которое угрожает смешаться с чистой взаимностью насилия. На смену символическому чурбану из басни Лафонтена, который выдерживал, не реагируя, самые худшие оскорбления от своих подданных, может действительно явиться некий шизофренический журавль, великий пожиратель лягушек, просивших себе короля или отвергавших всех королей, что по сути одно и то же.

Процесс взаимного присвоения символического — споры о городе, в котором разразился кризис, — тождествен разрушению его объекта. Мы можем это с поразительной четкостью констатировать в переходе от Лакана к «Анти–Эдипу». Делёз и Гваттари понимают, что символическое в структурном психоанализе является объектом присвоения. Для его адептов расстояние от воображаемого до символического — это эквивалент itineranum mentis ad Deum в средневековой мистике; «Анти–Эдип» с юмором подражает главному движению структурного анализа: «Нет, нет, вы все еще находитесь в воображаемом, вы должны достичь символического!» Но воля к присвоению, так исчерпывающе определенная и разоблаченная в «Анти–Эдипе», по–прежнему жива в самом «Анти–Эдипе». Она составляет основополагающую мотивацию книги, проявляясь повсюду, особенно в теме «подлинного различия», которое Лакан устанавливает между воображаемым и символическим благодаря ошибке, одновременно являющейся узурпацией, различия, которое необходимо переместить, перенести на сторону замечательного желающего производства и священного бессознательного, наподобие того как переносятся дорожные ограждения при проезде властей. Конечно, в ходе последнего переноса этот ковчег Завета, который слишком много перетаскивали с места на место, разваливается на части, событие, которое «Анти–Эдип» понимает на свой манер, то есть на свой манер его не осознает, утверждая, что символического порядка никогда не было и что, в любом случае, ему надо предпочесть чудесное головокружение шизофрении, блуждающие огни безумия.

«Для нас вопрос как раз и заключается в том, чтобы выяснить, действительно ли здесь [между символическим и воображаемым] проходит основное различие. Не проходит ли оно на самом деле между Эдипом — хоть структурным, хоть воображаемым — и чем–то иным, тем самым, что все Эдипы уничтожают и вытесняют, — машинами желания, которые не поддаются сведению ни к структуре, ни к лицам, которые создают Реальное как таковое, по ту или по эту сторону как от символического, так и от воображаемого?» [121]

То, что можно различить во всех теоретических спорах, — это история медленного жертвенного распада или, если угодно, медленного повторного появления миметического желания. Желающий мимесис медленно подтачивает символический порядок, но долго остается структурированным им. Все виды соперничества становятся все более ожесточенными, но при этом не погружаясь в хаос и не вырываясь на свободу. Именно поэтому мы всегда имеем дело в истории с сочетанием и соединением того, что структурный психоанализ называет символическим и воображаемым, но в различных пропорциях, всегда двигаясь по пути к объективному стиранию символического порядка, к шизофреническому колебанию между двойниками.

Эта история не начинается психоанализом и не заканчивается в бреде. Чтобы расширить рамки этой истории, — хотя и не настолько, насколько следовало бы, — мы должны лишь еще раз обратиться к «Анти–Эдипу». Как только мы привыкаем к новизне словаря, к «потокам» и «желающему производству», мы с удивлением обнаруживаем в этой книге множество хорошо знакомых установок и тем, более знакомых, чем эдипов комплекс, тех самых, которые последовательно или одновременно культивировали разновидности индивидуализма и субъективизма на протяжении двух последних веков.

Исключительный субъект, чуждый любому закону, сирота, атеист, холостяк, — таково желание Делёза и Гваттари, которое «полностью содержится в самом себе», как чистое — Поля Валери. Можно было бы считать такое желание солипсистским, если бы его авторы оказались до такой степени простофилями, что стали бы иметь дело с «целостными личностями», хотя бы только для того, чтобы отрицать само их существование.

Как и множество разновидностей обостренного индивидуализма, бессознательное Делёза соединяет реальное бессилие с потрясающим теоретическим империализмом. Подобно Сверх–Пикрошолю [122], оно может поглотить почти все, что угодно, и, если надо, целый мир, отрицая то, что всегда нравилось отрицать солипсизму, — целостных личностей, включая, разумеется, вас, меня, всех остальных, хотя в этом и нет никакой недоброжелательности. Нам все время говорят, что здесь не подразумевается никакое исключение. Если это бессознательное действует так, как если бы меня не существовало, я даже не имею возможности чувствовать себя отвергнутым, лишившись последнего утешения — удовольствия предаваться мрачным мыслям. Эта философия хорошо подходит для анонимных отношений современных городов.

Как может бессознательное, о котором нам говорится, что оно безличное или трансперсональное, играть роль подобную той, которую играет человек, «я», сознание в философских системах прошлого? На уровне сущностей различие непреодолимо. Но в порядке желания различие сущностей вполне может маскировать возвращение тождественного, к которому проповедники желания твердо решили оставаться слепыми.

То, что постоянно присутствует во всех современных системах, как преимущественно сознательных, так и бессознательных, как индивидуалистических, так и антииндивидуалистических, — это аспект абстрактной инициации, одновременно невозможного и обязательного завоевания некоего неуловимого блуждающего огня. Очевидно, что этот постоянный элемент появляется и в «Анти–Эдипе». Книга является «великим путешествием», новым мистическим поиском, который надо довести до конца, чтобы стать «успешными шизофрениками». Никто еще не дошел до конца, но есть те, кто отправился в путь, и те, кто остался на месте. У нас создается впечатление, что их просто не пригласили. К списку тех, кого обычно исключают — следовало бы, возможно, сказать, тех, кого подвергают «дизъюнкции» современные мыслители, — богачей, военных и власть имущих, можно добавить еще и психоаналитиков.

В очередной раз идут в дело старые знакомые — «чудовищные труженики» — Рембо [123]. На них официально возлагается задача «прорыва шизофренической стены» [124]. На самом деле речь идет о том, чтобы вывернуть наизнанку знаменитую формулировку Фрейда: «Где было Оно, там должно стать Я» и превратить ее в «Там, где было Я, должно восторжествовать Оно или, если угодно, поток». Подобное начинание, даже переведенное на более или менее психоаналитический язык, не является новым. Сюрреализм уже представляет собой инверсию платоновской мистики, частично примененной к психоанализу. Любая попытка определить место «Анти–Эдипа», несомненно, должна принимать в расчет сюрреализм. На самом деле мы можем сказать, что если сюрреализм одной ногой погружен в мистическое бессознательное, то другой он врос в романтический эгоизм.