Патриот. Смута. Том 19 - Евгений Колдаев

пока им вели этого якобы хана или сына хана, выдающего себя за Мухаммед-Мурада, собравшиеся в приемном покое здания приказов обсуждали ситуацию. Франсуа кратко рассказал, что имеет сведения из надежного источника, что готовится заговор. Воротынский и Буйносов-Ростовский потребуют выпустить боярина Лыкова-Оболенского. Дескать такой человек во время Земского Собора сидеть в застенках не должен. Кто его туда сажал, каким-таким правом? Дальше будут они гнуть все на Соборе свою правду. Видно есть у них какой человек.

— Так, войско же за Игоря Васильевича все стоит. — Непонимающе проговорил Григорий. — Это же считай, большинство.

— Буйносов-Ростовский, Иван Петрович, с момента как Игорь Васильевич ушел к Смоленску с Новгородом, какую-то переписку вел. И со Псковом. Вроде так. — Проговорил Франсуа де Рекмонт. Лицо его было напряженным и собранным. От утренней веселости и эдакой неугомонности не осталось и следа.

— Это откуда ты знаешь? — Удивился Романов.

— Есть… Есть человек. — Француз ощутил, что на щеках его выступает румянец.

— Допустим это все правда. — Проговорил бывший воровской патриарх. — Скажу, что сам знаю. Воротынский ко мне приходил. И Василий Петрович Морозов. Кто не знает, это первый человек в Казани. Астраханцы тоже интересовались. И к патриарху Гермогену захаживали, на поклон, но и с расспросами. Все они знать хотят, кто таков этот Игорь Васильевич.

— Государь, войском выбранный. — Отчеканил Крюков. В его словах сомнения не было.

— Это да. Но. — Романов обвел всех собравшихся взглядом. — Игорь Васильевич далеко. Думаю его там, на севере, всеми силами хотят задержать. И еще думаю. Что может и убить захотят. Дело он свое сделал. И… Боятся его многие. Уж больно резок, да крут. А боярам что нужно?

— Мы не бояре, мы не знаем. Говори, отец Филарет.

— Слабый им нужен царь. Чтобы они друг друга грызли помаленьку, не наглели, а он им и слова сказать против не мог. — Романов перекрестился. — Сам грешен. Соблазн великий был. Сын же у меня. Только… Только сына моего никто позволить выбрать не даст. Если Михаила моего поставят, все решат что править я буду. А мне куда дорога тогда? В дальний монастырь, в могилу или подле трона. Первый еще куда ни шло. Грешен я. Замаливать буду. Но сына тут изведут. Боюсь. Второй. — Он замолчал, вздохнул. — Кто жить — то не хочет, а? — Вопрос был риторическим. — Ну а третий. Никто из бояр не позволит. И если удастся каким-то чудом. То что? Все, как с Шуйским выйдет и с Годуновым. Нет. Сына я не дам.

Все молчали, переглядывались, а Филарет продолжал.

— А здесь дело иное. Раз хана убили. Мыслю я, что есть у Воротынского, или кто там вокруг него собрался, кто у них там главный, пока не ясно. Но есть у них свой человек. Свой кандидат. Мыслю, это сын Симеона Бекбулатовича, как с Дмитрием было, чудом спасшийся. А может и реально существующий. Тут. — Он вздохнул тяжело на манер Григория. — Смута, кто тут его разберет. Слишком многие мертвы, слишком давно все это творится, и люди устали. Земля наша истощилась, плачет она кровавыми слезами. Тишины хочет и мира.

Повисла тишина. Где-то минуту собравшиеся молчали и нарушил ее Григорий, смотрящий в окно.

— Ведут. — Насупился он. — Ведут, и там это. — В голосе прозвучало удивление. — Заруцкий с ними и при нем казаков десяток. Интересно, ему — то чего здесь?

— Этого черта нам еще не хватало. — Перекрестился Филарет. Ему явно был неприятен атаман донской. Еще бы. Они с ним в Тушино были, и видимо каждый про другого что-то да знал, недоброе и этакий зуб имел. А потом разбежались. Один в Москву, один к Жигимонту, а потом от него к Игорю Васильевичу.

— Если казак на нашей стороне, это славно. — Улыбнулся Григорий. Ему наоборот казалось, что свой своего с Поля поймет лучше. Да один из них был служилым дворянином, посаженным на землю, а второй лихим казаком. Но кое-что общее все же у них было. Не Московский гонор и норов, а свой, Полевой.

Вошли они вдвоем через краткое время в сопровождении людей Романова и служилых, снятых с охраны ворот.

— Здраве будьте, люд служилый. И ты, отец Филарет. — Поприветствовал всех Заруцкий, сделав шаг вперед, и замерев осматривая собравшихся в приемном покое. — Боялся я, что рановато буду. А вы тут уже думу думаете. Вот, у ворот. — Махнул рукой в сторону татарина. — Меня — то там собратья знают. Лицо мое приметили. Повезло. А этого, что прибился. — Он глянул на трясущегося то ли от холода, то ли от страха, то ли от чего еще, гостя. — Не признали. Ты же Филарет его тоже знаешь, как и я, подтвердишь. Касимовский он. Сын хана. Имя запамятовал я.

— Да. — Буравя взглядом атамана, процедил Филарет. — Мухаммед-Мурад.

В комнате все отчетливее пахло кислятиной, источаемой телом немытого испуганного татарина. Одежда его была местами порвана, испачкана. Сам вид этого человека был достаточно жалкий и тщедушный. Он не вызывал симпатии и какого-то уважения. Вроде бы богатая одежда, но это не парадный халат, не кафтан, а что-то повседневное. Даже больше нижнее. Такое сыновья знатных татар не носят напоказ.

Видно, не успел он прихватить с собой ничего. Убегал впопыхах.

Когда он двигался, то запах усиливался, а когда заговорил, стало понятно что состояние его, итог не только ночного бегства и лазания по канавам и подворотням, а еще довольно долгого возлияния и совершенно не богобоязненного образа жизни.

— Я… Хан Ураз-Мухаммед. Он. Он отец мой. Да. Казак и Священник Филарет. Патриарх из Тушино. Да. Я знаю их. Я пришел просить защиты. Я. Меня. — Его трясло и соображал он явно очень и очень туго. Лицо осунулось, было бледно и даже малость зелено. Зуб на зуб не попадал.

— Что с тобой стряслось? Где твои люди?

— Мои люди. — Сын хана зло зыркнул на Григория, задавшего этот вопрос. — Мои люди ночью пытались меня убить. Кто-то убил моего отца. Думаю. Думаю стрельцы, что окружили наш дом. Что схватили отца. Позор, какой позор. — Замотал он головой, но тут же замер. Икнул. Задышал тяжело. Видно его мутило, и тошнота подступала к горлу. Но надо отдать должное, парень собрался и продолжил — Тело принесли.