Патриот. Смута. Том 19 - Евгений Колдаев

в полку Воротынского, воеводы нашего, стоял. Как все стоял. Как все бил врага нашего. Не дрогнул. И тут…– Он вновь шмыгнул носом. Вытер лицо рукавом. — Боязно конечно, но… За отца. Сердце скрепил, и грех на душу взял.

— Зарезал, значит?

Вновь повисла тишина, а потом последовал ответ.

— Да.

— Кому угодно это сказать сможешь? И грех готов на себя взять, и кару?

— Да. — Тут пауза меньше уже была. — Я убил.

Парень оказался глуповатым, но честным, и ведущий расспрос казак как-то даже проникся к нему. Нет, не оправдывал он его, но среди людей, что на Дон бежали, такие были. И обычно так выходило, если не помирали они быстро, то учились и становились крепкими казаками, а то и есаулами и атаманами. Стержень в них был какой-то. Упорство и понимание долга и ответственности. Должен сделать, значит сделаю. А коли сделал, то с меня и спрос.

— Ну а ты, падаль такая. За что паренька — то убить хотел, а? — Донесся звук встряхиваемого тела, потом звонкая оплеуха. — Э, в себя приди, черт лживый.

— Я… Да я… это.

— Давай по сути. Соврешь, я тебе мигом.

— Нет… Нет. — Застонал, заныл второй пленник.

Через оплеухи сабельнику удалось выбить из него примерно то же самое, что и из первого, допрашиваемого ранее у реки.

Фрол Семенов заплатил им, чтобы они словили одного его стрельца и проучили. Проучили так, чтобы его никто не нашел. Парнишка замучал, по словам десятника, весь десяток своим нытьем, и жизни от него никакой не было. Доведись до боя, все бы из-за него погибли. Бестолковый, никчемный.

Казак слушал и настроение его портилось. Все сильнее и сильнее с каждым словом. Отчего? Да не верил он в сказанное. Это же бред какой-то. Десятник. Все тот же Фрол Семенов, о котором говорил парнишка. Нанял троих детей боярских! Серьезно? Эти люди не были посадскими людьми,они знали как оружие в руках держать. Служилые они, не иначе.

Фрол Семенов, судя по всему, конечно та еще падаль, и поговорить с ним надобно. Но платить трем людям за убийство своего стрельца? Бред. Ой бред.

— Так. — Вздохнул казацкий атаман. — Это я все уже слышал. А теперь давай правду. Или. — Он невесело вздохнул. — Я начну с ушей, а потом… Потом тебе будет очень и очень больно. Поверь. — Пленник заскулил, застонал, начал что-то причитать. — Поверь. Я не хочу это делать, не люблю. Но, мне нужна правда.

— Нет… Нет… Они же… Он же.

— Кто?

— Не… Не мо… — Дальше раздался дикий вопль, крики. — Ухо, нет… Нет, мое ухо… Прошу.

— Кто?

— Да меня они…

— Я буду тебя здесь резать, пока ты не скажешь. — Холодно и спокойно проговорил казак. — Я понимаю, что те, кто тебя нанял, сделают с тобой то же самое. Вероятно. Но это будет позже, и у тебя будет шанс убраться из Москвы.

— Убьешь?..– Простонал пленник.

Молодой стрелец в этот момент вжался в стену своей каморки. Сердце его билось так быстро, как никогда. Ему было страшно, настолько страшно, что найти место он просто не мог. Голова разболелась, глаза пытались найти хоть какой-то выход отсюда. Руки ощупывали стены.

— Тебя? Нет. — Проговорил сабельник. — Ты и твой дружок живыми нужны. До Земского Собора. Там скажете все. И укажете.

— Так нас там…

— Как раз там вас не убьют. Так что я тебе, мил человек, предлагаю жизнь. И чем больше ты сопротивляешься, тем больше я от тебя кусков отрежу, пока ты не согласишься на мое предложение.

— Так. Так. Подожди. Давай. Давай еще раз. — Простонал пытаемый. — Ты меня не убьешь? И… Это все. Это все закончится?

— Скажешь. А потом подтвердишь на Соборе. Да. Закончится.

— Но они меня. Они потом.

— Кто? Их самих резать начнут. Хана убить, думаешь ответа за это никто не спросит? — Холодный тон казака сводил с ума. Как человек, занимающийся пытками, истязательством, мог говорить так, словно вокруг ничего не происходило.

— Я… Я.

— Понимаю, тебе страшно. Но ты сам виноват. Я не хочу этого делать. Но если ты не скажешь…

— А-а-а! Палец! — Заорал допрашиваемый.

— Ты слишком мало говоришь. И без толку. Ты вынуждаешь меня это делать. Спаси же себя. Спаси себя сам.

— Да. Да.

— Имя.

Молодой стрелец слышал тяжелое, прерывистое дыхание.

— Имя. — Злобно процедил казак, но в ответ не получил ответа, только пыхтение и какие-то тихие слова молитвы.

— Имя! — Раздался звонкий удар оплеухи. — Имя! Тварь! Забью! Резать буду! Говори! Падаль! Говори!

— Буйносов! Иван! Он! Он все! Бывший… Сестра его еще…

— Да, я знаю. Знаю. Молодец. — Молодой стрелец не видел этого, но был уверен, что казак гладит допрашиваемого по голове. — Молодец. Я не хотел этого делать. Не хотел. И ты молодец. Спасибо. Грех на душу брать, не доброе дело. Перевяжем тебя. А на Соборе.

— Нет… — Простонал сломавшийся пленник. — Прошу.

— Да. Да, и никак иначе. На Соборе ты все это подтвердишь. Перед людьми, боярами продажными и всеми. Кто вас всех подговорил, кто за вами стоял. Кто паренька надоумил, и кто денег ему сулил.

Повисла тишина, а потом голос обратился к замершему в темноте и трясущемуся от ужаса, молодому стрельцу.

— Ты же все расскажешь? Я не хочу тебе отрезать уши. Я. — Казалось в речи этого человека слышалась какая-то теплота. — Я тебя даже к своим возьму. Если выйдет. Такие на Дону нужны. — Раздался смешок. — Как ты его. От уха до уха. Хана. Кому расскажи.

— Я все… Все скажу, как есть. — Молодой стрелец не узнал своего голоса.

— Добре. Ты посиди чуть. Мы этого перевяжем, а потом. Потом тебя вытащим. С нами поживешь, пообвыкнешься. Бежать тебе все равно некуда. Мы же найдем. — Голос его из доброго стал сразу холодным и злым. — А ты, чистая душа, жаль мне тебя. Помогу.

На этом разговор был закончен. В коридоре послышались шаги, и все на какое-то краткое время затихло. Молодой стрелец вжимался в гнилую стену. Он слышал только стоны, причитания и мольбы избитого,замученного пленника в соседней клетушке.

А потом за ними пришли.