Патриот. Смута. Том 19 - Евгений Колдаев

— Крыша! Окно! Проверить. Я здесь! Не пущу никого!

Крики на улице резко усилились, и через несколько мгновений там, под окном, раздался крик.

— Госпожа! Что у вас?

— Жива! Мы не пустим никого! До света!

— Верно! Сидите! Мы крышу проверим! — Раздалось снизу. — Вас никто не тронет.

Возня продолжалась еще какое-то время. Крики, шум, гам. Кто-то истошно орал, слышались звуки удара кнутом. Потом от ворот донеслись звуки примчавшегося конного отряда. Кто-то прилетел к поместью, гоня нещадно лошадей. Стрельбы не было.

Двеушки не спали. Феодосия так и лежала под кроватью, вжавшись в пол. А Тансылу захлопнула ставни, как смогла сплела петлю и скрепила их вместе друг с другом. Говорила не громко, успокаивала свою госпожу.

Через какое-то время с той стороны двери раздался голос. Это точно был сотник, что сторожил их и все поместье.

— Что у вас?

— Живы. — Это уже проговорила Феодосия. — Но до утра не откроем.

— Верно. Если помощь не нужна. Лучше не выходить. Так мы вас надежнее сбережем. Охрана под окнами и у двери усилена. Людей мы разослали искать остальных. Мало ли кто. Но поймали четверых. И из Москвы принеслись. — Голос его был злой. — То ли свои, то ли чужие. До утра остались в деревне. Сюда мы их ни ногой. Мы за вас в ответе.

Дальше ночь прошла уже без сна. Какой после таких приключений сон. Сидели вдвоем и шепотом говорили о прошлом, о страхах, делились самым сокровенным, успокаивали друга-друга, словно две сестры натерпевшиеся горя.

Москва. Китай город. Поместье Воротынских

Иван Михайлович чинно сидел во главе стола. За ним, явно ощущая себя неловко и как-то несколько неуместно, собрались сотники стрелецкие. Да, они были люди достаточно высокого социального статуса. Все же лучшие московские стрельцы. Избранная стрелецкая тысяча. Те, кто остались из всего стрелецкого московского воинства, ранее состоящего из нескольих тысяч, но изрядно оскудевшего за последние десять лет. Смута. Она никого до добра не довела, всех только к худу, оскудению и разору.

Так и здесь.

Да, конечно, эти сотники управляли не всеми стрельцами, стоявшими в Москве. Избранной тысячей. Но от более чем десятка в начале века, сейчас оставалась дай бог четверть, где только эти люди и их подчиненные худо-бедно соблюдали преемственность в служении.

— Ешьте, гости мои. Пейте. Угощайтесь. — Воротынский махнул рукой, указывая на стол. Ему с одной стороны не нравилось, что сотники робеют пред ним, их воеводой, но с иной наоборот такой подход подпитывал самолюбие.

Собрал он их здесь чтобы закрепить близость. Дать понять, что он их в обиду не даст. Он защитит их и всю Москву от всякого безобразия. Бесчинства, творимого людьми Игоря Васильевича. Беспредела земельного. И конечно же от всей этой швали, черни, собравшейся на Земский Собор. Ведь ясно всем — люд московский, это элита. Им положено царя в первую очередь выбирать и сажать. А собравшиеся. Да, конечно, по закону предков на Земском Соборе голоса их всех были равны. В какой-то мере равны. Но. Все же понимают, князь, сидящий в Москве, боярин, это птицы высокого полета. Да и сотник над избранной стрелецкой сотней не ровняется какому-то оборванцу с пограничья, руководящему там отрядом.

Нет. Это разные величины и разная значимость. Так всегда будет и должно оставаться впредь.

— Сегодня, люди служилые, сотники мои верные. Сегодня мы сказали свое слово этим, засевшим в кремле. Игоря Васильевича нет. По какому праву там правит за него какой-то… — Он специально сделал паузу, лицом исказился. Осмотрел собравшихся. Но как-то не увидел у них ответа. Подумал. Малы, уж больно малы они все для него. Но иных людей у него не было и нужно как-то дело делать с ними, опираться на этих стрельцов. Прикормить именно их.

Поэтому он, набравшись сил и обдумав дальнейшую речь, продолжил:

— Сотники мои. Недоброе дело сегодня случилось. Кровь пролилась у кремля. И чья? Кровь хана.

Сотники опять молчали. Да, он видел, ситуация им не нравилась. Но с иной стороны они сами же тащили побитого хана, чтобы люди государевы его допросили. Расспросили.

— Мы не били до смерти. Видит бог. — Проговорил Воротынский. — Мы хотели правду. Хотели узнать. Помочь. А тут. Случилось страшное. И кто в этом повинен?

Тишина стала злить Воротынского. Эти сотники сами не готовы были ни о чем с ним говорить. Да, все они рады явиться к нему, пить и есть его угощения. Но отчего они не говорят добрых речей? Отчего молчат?

— Что скажете? Собрал я вас говорить. Собрал на совет, потому что вы стражи московские. Вы те, кто встанет на стены, если беда приключится.

Один из подчиненных глянул на остальных, кашлянул в кулак и начал держать ответ.

— Воевода наш. — Он встал, поклонился низко. — Иван Михайлович. Князь, боярин. Мы люди простые. Мы люди служилые. Дело темное случилось. Хан… — Он замялся. — Люди его. Татары. — Говорил он так, и Воротынский чувствовал, что нет уверенности у него, и как следствие у всех остальных, что там у Трубы именно касимовские татары дел наделали. А потом что началось в городе, так то вообще отдельный разговор. Кто прав, кто виноват? Головы у всех горячие, кулаки чешутся. Приезжих много. Вот и. Беда случилась.

— Темное. — Проговорил, как мог спокойно Воротынский. — Что думаешь, скажи. Люди же Игоря Васильевича к нам вышли с миром. И мы с миром шли. До этого, да. Помяли хана, а тут раз. И кто-то его… — Воевода перекрестился, добавил. — Упокой господь его душу. Хоть и магометянин он был. Все же человек служилый, и на Земский Собор от Касимова явившийся. Хан.

— Не доброе дело.

— Да недоброе, воевода.

— Но, разберутся же. Разберутся.

Последний ответ, начавших высказываться сотников, совсем не удовлетворил воеводу.

— Нет. Как можно. Кто разбереться? — Начал он.

— Так это. Григорий Неуступыч и люди государевы.

— Игорь Васильевич далеко. — Холодно проговорил Воротынский. — Земский Собор назначен на первое число следующего месяца. Первое сентября. Год проходит и год новый начинается. Знак добрый. Дата хорошая. Но льющаяся кровь, это напротив. Знак не добрый. Небогоугодный. Слаба власть людей государевых. Нет порядка.

— Так… — Начал все тот же, что встал первым. — Может помочь, пособить.

Воротынский чуть