Современники - Юрий Николаевич Либединский

— Знаешь что, Юра, — сказал он. — Ты ведь продаешь свои книги, так продай и мои! У меня скопился целый книжный склад авторских экземпляров, да и библиотеку давно уже пора почистить…

Именно в это трудное время у нас возобновились прогулки по Москве. Саша жил тогда где-то за Новослободской, на самой окраине города. Я приехал к нему туда посоветоваться, и обратно мы пошли пешком.

— Я тебя проведу совсем новым маршрутом, — говорил он. — Это очень интересно.

Мы проходили через огороды и сады, через церковные дворы, попадали на строительные площадки, где воздвигались новые дома и где на нас смотрели с некоторой подозрительностью. Но Саша вел меня все дальше, и когда мимо строящегося тогда театра Красной Армии мы вышли на Самотеку, Саша с гордостью сказал:

— Видишь, какой интересный маршрут!

Незадолго до всех этих событий у меня состоялся разговор с одним в то время обоим нам близким человеком, и он сказал:

«В настоящее время дружба является вреднейшим пережитком прошлого. Те чувства, которые должно отдавать только партии, мы отдаем личности».

Надо ли доказывать, что настоящая дружба — я имею в виду, конечно, не кумовство, а подлинную дружбу, дружбу, основанную на общности идейных взглядов и душевном сродстве, — что такая дружба цементирует партию и наш советский строй!

Именно таких взглядов на дружбу придерживался Александр Фадеев. Эти взгляды в нем выковала гражданская война, их воспел он в «Молодой гвардии».

Нетрудно заметить, что, рисуя перед читателем портрет моего друга, я основываюсь по преимуществу на живых своих впечатлениях и воспоминаниях и на его письмах ко мне.

Начиная с 1938 года мне это делать было бы все труднее. Мы стали встречаться все реже, хотя вначале оба даже не замечали этого. Ведь бывало и раньше, что мы не встречались по нескольку месяцев.

Без всякой ревности, так как ревность в дружбе — это ребячество и глупость, я видел, что круг Сашиных друзей делается все шире. Он всю жизнь отличался редкой незлобивостью, и, заметив, что кто-либо из писателей к нему относится плохо и высказывает по его адресу отрицательные суждения, он никогда не озлоблялся и если действительно ценил этого писателя, то сам шел к нему с дружбой.

Были и другие причины, обусловившие то, что мы стали встречаться гораздо реже. Я мог бы разобрать, какие обстоятельства обусловили это внешнее изменение характера нашей дружбы, — так же нетрудно было бы доказать мне, что дружба наша, несмотря на это все, сохранялась вплоть до последней нашей встречи накануне его трагической гибели… Но если бы я стал продолжать свой рассказ об А. Фадееве, мне пришлось бы от личных воспоминаний перейти к использованию материалов, не имеющих характера личных воспоминаний.

А к такой работе я еще не готов…

Август 1956 — февраль 1958 года

О литературной юности Бориса Горбатова

Мне представляется небольшая, тускло освещенная сцена. И на ней черноволосый юноша, — волосы прямые, блестящие, как вороново крыло, густо-румяный, в блещущей новизной лиловой сатиновой косоворотке. Мерно жестикулируя, он произносит взволнованную речь, слова идут накатисто, набегая одно на другое.

Я не могу припомнить, где это происходило — в Донбассе, куда выезжал я, или в Москве, куда приезжал Борис, — но именно таким, произносящим речь на трибуне или в такой же манере декламирующим свои стихи, запомнился мне и полюбился Борис Горбатов.

В то время РАПП собирала всех молодых, начинающих писателей, поднимающихся из среды рабочего класса. Если же кто-либо из этих молодых писателей обладал еще и организационными навыками и боевым общественным темпераментом, он тут же оказывался во главе нашего движения. Нам не приходило тогда в голову, сколь гибельны могут быть последствия этого раннего выдвижения, прежде всего для самих молодых писателей.

Итак, мы забрали Бориса в Москву. Получить отдельную комнату в Москве в 1925—1926 годах было труднее, чем сейчас, и Борис стал жить у меня. Он был произведен нами в должность оргсекретаря РАПП и отдавался этой работе со всем пылом юности: бывал на предприятиях и в рабочих клубах Москвы, выезжал, когда это требовалось, в областные города, участвовал в диспутах, вел переговоры с литературными организациями…

По вечерам, уже потушив свет, он рассказывал мне о проделанной за день работе и порою засыпал на полуслове. Просыпался он рано, лежа читал и ел ложкой, прямо из банки, с вечера припасенное варенье. Сластена он был изрядный и при грозном своем титуле — «оргсекретарь РАПП» — еще очень ребячлив. «Бориска» — ласкательное имя, привезенное им с Донбасса, как-то очень шло к нему.

Борису по его должности приходилось встречаться с Алексеем Ивановичем Свирским, который имел отношение к руководству Дома Герцена, где в то время, наряду с другими литературными организациями, помещалась также и РАПП.

— Вы таки добились своего… — говорил Алексей Иванович в своей добродушной, насмешливой манере. — По сравнению с этим ребенком, которого вы привезли с Донбасса, все вы теперь кажетесь почтенными старцами!

Начинал Борис как поэт, и стихи давались ему легко, но они были как пламя: пока горят — тепло, даже жарко, прогорели — и ничего не осталось… Очень скоро стал он писать прозу. При крайней своей юности ему все же было о чем рассказать, и он рассказывал мне и о хорошей семье своей, и о жизни и быте родного шахтерского городка, в котором он вырос, и о переменчивом ходе гражданской войны на Украине. Но с особенной горячностью говорил он о своей комсомольской работе, — не случайно первая повесть его так и называлась: «Ячейка».

Первую прозу свою он спел так же легко, как и стихи, и она получилась легковесна, много легковеснее того, что он мне рассказывал. Однако печатать, особенно по тем временам, это можно было, и повесть дошла до читателя и имела успех.

Но сам Борис, чутко прислушивавшийся к критике, был недоволен. Он обеспокоился, стал словно оглядываться кругом: заседания, диспуты, собрания, на которых подчас происходил размен больших вопросов культуры и литературы на мелкую и мельчайшую склоку, — если первое время он и вкладывал свою горячую душу во все это, то по прошествии некоторого времени вся эта суета удовлетворять его перестала. До приезда в Москву, когда он отдавал пыл своей щедрой души комсомольской и массовой работе, он получал живые впечатления, а что он получал взамен здесь?

Когда начал создаваться Осоавиахим, организаторы его обратились в РАПП, предложив нам принять участие в создании этой боевой организации. Переговоры шли через оргсекретаря, то есть через Бориса. И снова глаза его