Современники - Юрий Николаевич Либединский

Мы приняли участие в создании Осоавиахима, а Борис так и остался связан с этой организацией, — кажется, он вошел тогда в состав руководящих органов Осоавиахима.

Как-то зимой Борис, серьезный и взволнованный, появился у меня в комнате на Покровке, 3, где было общежитие молодых писателей и где в то время поселился я. Оказывается, Осоавиахим предполагал организовать круговые агитполеты, в которых соединятся и агитация за создание сильного Воздушного флота, и агропропаганда, и, кажется, даже борьба с вредителями при помощи рассеивания химических средств по полям. Осоавиахим предложил писателям принять участие в этих полетах, предоставлял им места. На каждом самолете будет летчик, штурман и в качестве пассажира писатель!

Хитрить Борис не умел, по всему видно было, что он сам мечтал стать этим «летающим писателем».

— Ну, а как же с твоей работой в РАПП?

— Я уже это обдумал… Заместитель есть. Я возьму отпуск на три месяца за свой счет и передам зарплату заместителю…

— А сам-то ты как будешь?

— Так ведь я же буду печатать очерки! Мне будут платить.

— Ну ладно, пусть будет так! Эти агитполеты начнутся, наверное, с весны?

— То есть как с весны? — спросил Борис изумленно и даже с оттенком испуга. И я понял, что речь идет о самом ближайшем будущем.

— Но, насколько я знаю, самолеты открытые…

— Нет, нет, они не совсем открытые! И ведь там будет, специальная прозодежда…

Глаза горят, лицо пылает, — Борис в мечтах уже надел мужественно-неуклюжую одежду летчика, а перспектива морозов и вьюг только придает еще больше пыла его мечтам.

Больше на организационную работу в РАПП Борис не вернулся. Он в буквальном смысле этого слова улетел от нас.

Помню, как уже весной он, охрипший, с облупленным от ветра лицом зашел ко мне рассказать о своих впечатлениях от агитполетов, о том, как восторженно встречала их тогдашняя деревня, о том, как они много сделали и как еще много можно сделать…

Так определилась основная линия творчества Бориса Горбатова, обозначился мужественный профиль писателя, который еще до войны, в условиях арктических полетов, подготовил себя к суровым испытаниям Великой Отечественной войны. В те памятные дни 1941 года в «Письмах к товарищу» и в «Непокоренных» я по-новому услышал взволнованные рассказы Бориса о Донбассе, но при зареве боев небывалой войны голос писателя зазвучал уже по-взрослому сильно.

Борис Горбатов был едва ли не самым скромным в нашей, склонной к преувеличенному представлению о месте своего творчества среде. Мне запомнился один наш разговор весной 1947 года. Борис был тогда одним из секретарей Союза писателей. Мы возвращались домой после какого-то заседания. Талый мартовский снег летел из-под колес машины, у Пресненской заставы стыли огромные лужи. Речь зашла о писательских архивах.

— А я свои черновики уничтожаю, — сказал Борис. — Какое могут иметь значение мои архивы? Не такой уж я большой писатель, чтобы историки литературы стали их изучать…

Сказано это было легко, со смешком.

Но читатель наш рассудил иначе. Он полюбил и «Обыкновенную Арктику», и «Письма к товарищу», и «Непокоренных», и многие другие произведения Бориса Горбатова.

Думаю, что многочисленным читателям его небезынтересно будет узнать об этих немногих, но достоверных штрихах беспокойной юности писателя.

Июнь, 1957 год

Одна встреча

I

Голос Николая Островского я услышал раньше, чем впервые увиделся с ним. Приехал в Сочи, и сразу же возникла мысль о посещении Островского. И мы вместе с А. А. Фадеевым решили пойти к нему.

Трубка телефона была уже в руках, номер вызван, а на душе смутно: я жалел, что поторопился. Видеть такие страдания и не знать, как им помочь… Слова сочувствия? Но можно ли будет их сказать?

— Мы с Фадеевым хотели бы встретиться с товарищем Островским, если это для него не утомительно.

— Сейчас… — ответили нам.

Секунду простоял я с безмолвной трубкой в руках. И вдруг очень приятный молодой голос, который сразу показался мне знакомым, спросил:

— Юрий, это ты?

— Да, — ответил я. — Мы хотели бы увидаться с товарищем Островским.

— Так у телефона я, Островский… — со смешком ответил голос. — Я очень буду рад встретиться с вами, ребята.

И вот переход от южного, горячего солнца, синего неба и сочинской пышной зелени в эту полутемную комнату, в которой господствует кровать. На ней — иссохшее, окаменевшее и неподвижное тело, серое, словно известковое, лицо…

Мы стоим ошеломленные, мы молчим. Но вот снова тот же голос — и в нем дружба, молодость, жизнь — с ласковым смешком спрашивает нас:

— Ну как, трудновато вам было до меня добраться?

Неужели этот голос рождается где-то в глубине этого окаменевшего тела?

— Хорошо, что тебя так охраняют, а то тебе не было бы покоя, — несколько принужденно отвечает Саша Фадеев.

— Да… — отзывается Островский. — Такое мое положение. Если б я мог, взял бы стопу бумаги да забрался подальше… Да что вы стоите? Садитесь, садитесь, ребята!

Он прислушивается к тому, как мы рассаживаемся, и продолжает:

— Добивалась тут меня одна дивчина. Проскочила охрану у ворот, проскочила охрану у дома, слышу — она уже в комнате: «Нет, я должна его увидеть!»

И он своим гибким, с богатыми интонациями голосом очень забавно передает неистовость девушки.

— Лежу здесь скованный, чувствую себя крепостью, которую берут приступом, и думаю: «Милая девушка, если бы этот напор употребить для достижения какой-нибудь действительно достойной цели…»

Мы, переглядываясь, смеемся: неистовый напор «дивчины» передан с умной и ласковой иронией. Островский тоже смеется, прислушиваясь к нашему смеху.

Разговор, который сразу не клеился, сейчас уже завязался — писательский разговор о литературе, простой, товарищеский. Что-то изменилось в лице Островского, как только начался этот разговор, точно он справился с трудным делом. И я вдруг понимаю, что произошло: почувствовав, что мы, войдя к нему в комнату, ошеломлены, скованы, потрясены, он шутливыми фразами о себе, о своем положении помог нам справиться со своими чувствами и войти в колею обычных товарищеских отношений. Он помог нам, здоровым и сильным, помог с такой легкостью и непринужденностью, что мы не сразу заметили это.

Разговор приобрел оживленный характер. Это был разговор с необыкновенно привлекательным человеком, в складе ума которого чудесно соединялись ироническая шутливость и восторженная, романтическая приподнятость.

Но иногда я оглядывался, видел эту полутемную, странную комнату, это почти умершее тело. Тогда невольно я закрывал глаза, вслушиваясь в слабый, но жизнерадостный, чудесно молодой голос, — в нем не чувствовалось не только какого-либо уныния, но и никакой принужденной бодрости: