Современники - Юрий Николаевич Либединский

— Я из коммунхоза, техник. Пришел ознакомиться с печами. Как у вас действует калориферное отопление?

Но, вслушиваясь в эти взрослые, заведомо непонятные слова, предназначенные для бабушек, которые уже показались в конце коридора, девочка, задрав голову, рассматривала этого нового человека. Он снял мягкую шляпу, голова у него была приятно округлая, он улыбался и точно просил о чем-то своей улыбкой, а его веселые глаза глядели куда-то поверх бабушкиных голов. Обе бабушки в сравнении с этим человеком казались очень маленькими, хотя одна из них, Ирина Григорьевна, была «хорошего женского роста», как она сама говорила о себе. Учительница-пенсионерка, она побывала в молодости за границей и постоянно об этом рассказывала и обеим дочерям, и мужьям их, и внукам, и всем соседям по квартире.

После того как техник ушел и взрослые вернулись со службы, Ирина Григорьевна стала утверждать, что с первого взгляда заподозрила что-то неладное в этом странном человеке. Но, сказать по правде, техник с самого начала расположил и ее в свою пользу. Она даже рассказала ему что-то о калориферном отоплении в Англии. Другая же старушка, Павловна, так и продолжала стоять на своем, что техник этот был особенно хорош и заботлив и очень правильно, что коммунхоз прислал такого хорошего и доброго человека. Детям тоже нравилось то, как звонко постукивал техник какой-то железкой по старинным ребрастым калориферам и при этом нагибался, щурился и таинственно посвистывал, и было видно, что он слышит то, чего никто, кроме него, услышать не может. «Все сделаем, все исправим», — отвечал он бабушкам.

Но технику полагалось бы интересоваться только печами, а Ирина Григорьевна заметила, что глаза техника «так и бегали», что он с каким-то странным выражением, как будто разыскивая что-то, осматривал то потолок, то стены. Особенно встревожило ее, когда техник привычно ловким движением нащупал дверь в чуланчик, незаметную для человека, незнакомого с квартирой.

— Здесь у нас отопления нет, — сухо сказала Ирина Григорьевна.

— А… Ну, конечно, нет. Я знаю, — ответил он, взглянув на нее своими блестящими серыми глазами.

«Откуда он может знать? А если знает, зачем заглядывает?..» Она вдруг почувствовала, что этот техник чем-то не такой, каким полагается быть технику. Что-то уж слишком много веселого озорства было в его серых глазах. И когда техник, уже направляясь к выходу, опять вернулся и заглянул в крайнюю угловую комнату, в которой жил любимый зять Ирины Григорьевны, плановик-экономист, старушка, отстранив техника, обидно просвистела: «Простите». Техник забавно крутнул головой и почти бегом направился к выходу.

II

«Старуха, конечно, была права. В вопросах калориферного отопления я показал себя дилетантом. Хорошо еще, что милицию не вызвала. Вот тогда бы пришлось объяснить, что я-де инженер Беклемишев, который прибыл из Москвы в Ленинград только для того, чтобы побывать в квартире, где в 1908 году родился и где прошло мое раннее детство…»

Вот парадная дверь; ее наново обили, но площадка все та же: здесь писательница Вера Евгеньевна Беклемишева, мать Юрия, не раз заставала маленького сына. Он глядел вниз, в пролет, висел над пятиэтажной пропастью.

— Что ты делаешь?

— Дай же мне пострашиться, мама!..

Очень страшно — смотреть вниз, в пропасть лестничного пролета, но пересиливать страх было хотя и жутко, но приятно.

— Упоение в бою и бездны мрачной на краю? — спрашиваю я у Юрия.

— В бою! — отвечал он, смущенно краснея. — Бои у нас еще впереди, а меня за все подобные «бездны» не мешало бы высечь: как испугалась бедняжка мама, когда увидела меня идущим по тоненькой арке железнодорожного моста через Москву-реку! Мы жили на Воробьевых горах, мама учительствовала в школе. Мне было тогда тринадцать лет… А все-таки как приятно было идти! Что приятно? — спрашивал Юрий сам у себя, настойчиво, строго. И со смущением отвечал: — Приятно, что за тебя боятся, а ты хоть и сам боишься, но презираешь страх — можешь сверзиться черт знает с какой высоты и насмерть разбиться и все-таки идешь над бездной, а в голове ясность, какая бывает только в такие минуты. Любимым героем моим был тогда Сирано де Бержерак, веселый, великодушный драчун. Когда я последний раз дрался? Неужели так давно, в студенческие времена, когда у нас на улице была создана организация по борьбе с хулиганством и школьники прибегали с криком: «Юра, заступись!» Я бросал занятия, надевал майку, и надо признаться, нет большего удовлетворения, чем вышибить финку или кинжал из подлой руки или своротить скулу какому-нибудь молодчику, который храбр только со слабыми. Да, драки были серьезные, и мама расписывала ожидающий меня жалкий жребий: «Погибнешь в уличной драке!» И спрашивала: «Когда ты изживешь свой пиратский период?»

На летние каникулы Вера Евгеньевна Беклемишева усылала сына в Коктебель, к приятельнице своей Марии Степановне Волошиной.

Разве можно забыть многочасовые поиски разноцветных камешков на берегу, в солнечных бухтах Коктебеля, поиски, после которых даже ночью слышишь, как сухо шуршит галька, и перед глазами мелькают камешки, глазастые, радужные и дымчатые? Заплывы в глубь моря, прогулки в окрестные голубые горы, с каждым годом все более отдаленные и рискованные.

То было время, когда поэт и художник Максимилиан Волошин, первооткрыватель этой страны Голубых гор, навсегда поселившись в ней, и описал, и воспел, и зарисовал ее, и она на некоторое время стала Меккой и Мединой для целой кучки тогдашней поэтической молодежи, проводившей здесь свой отдых в играх, подражавших греческим мистериям, играх, являвшихся поэтической перекличкой с античными и скифскими временами. Юноши и девушки взрослели, они делались известными писателями, переводчиками, учеными-филологами Советской страны, забавы и игры юности казались им смешны и старомодны. Они посмеивались над своими юными забавами, над посвященными Коктебелю стихами и все продолжали, как продолжают и сейчас, ездить в Коктебель и возить туда своих детей, благо Литфонд построил там один из любимейших писателями Домов творчества.

Одним из таких «коктебельских» детей и был Юра Беклемишев. Он с детства рос в атмосфере влюбленности в коктебельскую, неповторимо чудесную, какую-то даже небывалую природу, в атмосфере обожествления искусства. Но искусство это имело на себе явственный отпечаток декадентства, а Юрий приезжал в Коктебель, напитавшись бодрыми и утверждающими жизнь впечатлениями московской советской жизни. И хотя в памяти его навсегда сохранился и сам «святой Макс» в своем хитоне (который и хитоном-то не был, а был просто холщовой длинной рубахой), с полынным веночком на крупно кудрявой, уже