Бессмертная стрекоза - Дмитрий Борисович Воденников

называется точно этот прием (типа как у Вознесенского в его визуальной поэзии, где по кругу написана «тьма», которая от частого повторения становится матерью, превращается в слово «мать»), мы не могли вспомнить. Но если Земфира это придумала сознательно, то это очень круто.

Земфира спела в другой своей новой песне, выпущенной в виде саундтрека к фильму Ренаты Литвиновой «Северный ветер» (о котором мы уже тут шептались), тоже повторяющееся:

Я злой человек, злой человек

Я твой человек, твой человек

После первой строчки нет союза «но», и все-таки мне кажется: он там подразумевается. Я злой человек (так уж случилось, меняться поздно), но я твой человек.

Эллипсис, намеренный пропуск слов. Как будто это пропущенное «но» тут не нужно. Потому что неважно, что я злой к другим, что они меня все раздражают, неважно, что все вокруг гадко, стыдно и несправедливо, неважно, что мне все осточертело, – я все равно не могу без тебя и ты без меня не можешь. Я злой, но я твой.

Журналист Маша Слоним, перечитывая рукописный дневник своей матери Татьяны Литвиновой за 1969 год, нашла там недавно: «Самое большое впечатление года – вопрос, который мне задал, умирая, Чуковский: “А все-таки кого больше на свете – добрых или злых людей?” Его глаза при этом: с детской мольбой».

Ксения Петербургская, чей день памяти празднуется 6 февраля, таким вопросом, кажется, не задавалась. Злым был человеком, добрым ли ее покойный муж, бывший военный (вроде в чине полковника вышел в отставку), мы не знаем. Но когда его не стало, да еще и без христианского покаяния (и как так могло случиться? Ведь пел в придворном церковном хоре – напился, что ли, пьяным и замерз?), Ксения Григорьевна явилась на похороны, одетая в камзол, штаны и картуз покойного мужа.

«Ксеньюшка моя скончалась и мирно почивает на кладбище, – сказал подложный Андрей Фёдорович Петров женским голосом, – аз же грешный весь тут».

Люди смотрели, наверное, удивленные, на двадцатишестилетнюю, не сильно молодую, по меркам восемнадцатого века, женщину в штанах и камзоле – и не знали, что ей сказать. О чем и спросить.

Зато теперь знают.

Чаще всего у блаженной Ксении ухватистые современные христианки просят квартиру, машину и мужа хорошего. Видимо, по закону кривой логики. Потому что мужа она как раз потеряла, квартиру свою оставила, а имущество все раздала. Теперь у нее дело было одно – служить. Странным, позорным, почетным, чудесным, безумным образом – быть юродивой.

Ты злой человек или не злой человек? Неважно. Я тебе все равно помогу. То ли от злости твоей излечиться, то ли просто потому, что помогать даже такому бедолаге, как ты, надо.

Переодевшись уже из мужского костюма в зеленую кофточку и красную юбку или, как пишут другие источники, наоборот, в красную кофточку и зеленую юбку (это замечание особенно трогает: все двоится – то ли она Андрей Фёдорович, то ли Ксения Григорьевна, то ли кофточка красная, то ли юбка), бродит она по летнему, зимнему и весенне-осеннему Петербургу, и ее полная кротость дает некоторым злым людям, как нынешним ботам в современном фейсбуке и уличным глупым мальчишкам, право смеяться и глумиться над ней.

Но вот один мальчик, так весело над ней только что хохотавший и даже бросивший в нее небольшим камнем, вдруг остановился и плачет.

Что-то перещелкнуло в нем, так бывает. «Ты злой человек, злой человек?» Может быть. Но теперь ты ее человек, мальчик, ее человек – этой странной красно-зеленой Ксении Петербургской. И вот ей уже предлагают теплую одежду неярких цветов и деньги, но она не берет.

Кстати, об одежде. Перепутанные эти цвета (то ли красная юбка, то ли зеленая кофта или наоборот) – это же цвета военного обмундирования ее мужа. Военный мужской мундир и панталоны сняла, но памятку в женском платье своем оставила.

И вот уже нет на свете Ксении Петербургской: сорок пять лет юродствовала на папертях и улицах Петербурга, а в семьдесят два померла. Но странные цветные легенды живут дольше, чем самый неопровержимый, но скучный документальный факт.

Говорят, даже после смерти – и в раннем девятнадцатом веке, и через много-много десятков лет, да какие там десятки, даже перепрыгнув еще через век, даже через разницу в мировоззрении, перепрыгнув уже через новые государственные границы, Ксения Петербургская людям всегда помогала.

Например, в Праге.

…Идут бои советских войск с отступающими немецко-фашистскими. В подвале одного из домов рядом с солдатами вдруг оказывается женщина в белом платке (смотрите, как уже истерлась легенда: совсем нет ничего ни про зеленую юбку, ни про красную кофту или наоборот). В руке у нее посох. Женщина говорит солдатам по-русски: «Уходите отсюда, миленькие. Скоро придет огонь». «Ты кто?» – спрашивают ее солдаты. (Наверное, они все-таки грубее спрашивают, но легенда стирает и это.)

«Я Ксения Блаженная, я пришла спасти вас», – отвечает она. И исчезает.

Солдаты уходят из подвала – и вдруг видят, уже на улице, как на дом со свистом падает бомба.

Смотри на меня, падает снег

Смотри на меня, падает снег

Я злой человек, злой человек

[Но] я твой человек, твой человек

Подобные чудеса случаются и в Ленинграде.

Одна певчая Смоленского храма рассказывала: во время блокады часовня была закрыта – мало у кого хватало сил приходить сюда, чтобы молиться. Но Ксения не врач из спецполиклиники – она помогает везде.

Считаю, что меня она просто спасла. Было это в самый тяжелый период девятисотдневной блокады. Ксения явилась мне ночью в неизменном своем белом платочке, с посохом в руке. Молвила: «В следующую ночь не ночуй дома» – и исчезла так же внезапно, как появилась. Вечером я отправилась на ночлег к родственникам, в другой район. А мой дом фашисты в ту ночь разбомбили до основания. Даже убежище, в котором пытались укрыться люди, рухнуло под напором смертоносного огня.

И платочек опять – белый. Без всяких уже перепутанных юбок и кофт. Белый, видимо, теперь уже навсегда.

В России была еще одна блаженная Ксения. Советская поэтесса Ксения Некрасова. Ее дня нет в церковном православном календаре. Ее никто не славит. Но февраль тоже имеет к ней отношение: она в феврале умерла.

Стихи она сочиняла странные, как будто не для великого и громкого времени, – но что со слегка помешанной взять? Иногда даже верлибры.

Мои стихи

иль я сама —

одно и то же, —

только форма разная