Орегонская тропа - Фрэнсис Паркмэн

значительное число Шайеннов, многие из которых носили пестрые мексиканские пончо, обернутые вокруг плеч, но оставлявшие правую руку обнаженной. Среди толпы индейцев было несколько канадцев, в основном на службе у Бизонетта; людей, чей дом в пустыне и которые любят костер больше, чем домашний очаг. Они довольны и счастливы посреди трудностей, лишений и опасностей. Их жизнерадостность и веселье неудержимы, и ни один народ на земле не понимает лучше, как «отбросить мир в сторону и велеть ему пройти». Кроме них, были два или три полукровки, раса довольно необычного состава, будучи, по общему мнению, наполовину индейцами, наполовину белыми и наполовину дьяволами. Антуан Ле Руж был самым заметным среди них, со своими свободными штанами и развевающейся ситцевой юбкой. Платок был повязан вокруг его головы, чтобы удержать его черные змеевидные волосы, и его маленькие глаза поблескивали под ним с озорным блеском. У него была прекрасная кремового цвета лошадь, скорость которой он должен был испытать вместе с остальными. Поэтому он сбросил грубое седло с высокой лукой и, заменив его куском бизоньего плаща, легко вскочил на спину. Пространство было очищено, дан сигнал, и он и его индейский соперник умчались, как молния, из толпы, каждый наклонившись над шеей своей лошади и изо всех сил хлеща ее тяжелым индейским кнутом. Мгновение – и оба скрылись во мраке; но вскоре Антуан вернулся победителем, торжествующе похлопывая по шее своей дрожащей и тяжело дышащей лошади.

Около полуночи, когда я спал, завернутый в бизоний плащ на земле возле нашей повозки, Раймонд подошел и разбудил меня. Что-то происходит, сказал он, что мне стоит увидеть. Глядя вниз на лагерь, я увидел на его дальней стороне множество индейцев, собравшихся вокруг костра, яркий свет которого делал их видимыми сквозь густую тьму; а из их среды доносилось громкое, размеренное пение, которое убило бы Паганини на месте, прерываемое время от времени взрывами резких криков. Я завернулся в плащ, ибо ночь была холодной, и пошел к тому месту. Темная толпа индейцев была так плотна, что почти перекрывала свет пламени. Когда я пробивался среди них без особых церемоний, один вождь преградил мне путь, и мне дали понять, что белый человек не должен приближаться слишком близко к месту их священнодействий. Пройдя вокруг на другую сторону, где в толпе было небольшое отверстие, я мог ясно видеть, что происходит, не вторгаясь своим непрошеным присутствием во внутренний круг. Общество «Сильных Сердец» было занято одним из своих танцев. Сильные Сердца – воинственное объединение, включающее мужчин как из Дакотов, так и Шайеннов и состоящее полностью, или предположительно так, из молодых храбрецов высшей отваги. Его основополагающий принцип – восхитительный принцип никогда не отступать от начатого предприятия. У всех этих индейских объединений есть дух-покровитель. У Сильных Сердец он воплощен в лисе, животном, которого белый человек вряд ли бы выбрал для подобной цели, хотя его хитрый и осторожный характер вполне согласуется с индейскими представлениями о том, что почетно в войне. Танцоры кружили вокруг и вокруг костра, каждая фигура ярко освещалась в один момент желтым светом, а в следующий оказывалась в чернейшей тени, проходя между пламенем и зрителем. Они с самой смехотворной точностью имитировали движения и голос своего хитрого покровителя, лисы. Затем раздавался оглушительный клич. Многие другие воины вскакивали в круг, и, подняв лица к беззвездному небу, все топают, кричат и размахивают оружием, словно беснующиеся дьяволы.

До следующего вечера мы все еще оставались с Бизонеттом. Затем мой спутник и я с нашими тремя слугами покинули его лагерь, направляясь в Пуэбло, расстояние в триста миль, и мы предполагали, что путешествие займет около двух недель. В течение этого времени мы все искренне надеялись, что не встретим ни одного человека, ибо если мы встретим кого-либо, то, скорее всего, это будут враги, свирепые грабители и убийцы, в глазах которых наши винтовки будут нашими единственными паспортами. Первые два дня ничего примечательного не произошло. Однако на третье утро случился неприятный инцидент. Мы стояли лагерем у маленького ручья в обширной низине равнины. Делорье встал задолго до рассвета, и прежде чем начать готовить завтрак, отпустил всех лошадей, как полагалось по долгу службы. Холодный туман лежал близко к земле, и к тому времени, как остальные проснулись, животные были невидимы. Только после долгих и тревожных поисков мы смогли по их следам определить направление, в котором они ушли. Они все отправились к форту Ларами, следуя за вожачкой – мятежной старой мулицей, и, хотя многие из них были спутаны, они успели уйти на три мили, прежде чем их удалось догнать и вернуть.

В следующие два или три дня мы пересекали засушливую пустыню. Единственной растительностью были несколько пучков короткой травы, высохшей и сморщенной от жары. Было множество странных насекомых и пресмыкающихся. Огромные сверчки, черные и бутылочно-зеленые, и бескрылые кузнечики самых невероятных размеров копошились у ног наших лошадей, а бесчисленные ящерицы молниеносно проносились среди пучков травы. Однако самым любопытным животным была так называемая рогатая лягушка. Я поймал одну из них и поручил ее заботам Делорье, который завязал ее в мокасин. Примерно через месяц я проверил состояние узника и, найдя его все еще живым и активным, снабдил его клеткой из бизоньей кожи, которую повесил в повозке. Таким образом он благополучно добрался до поселений. Оттуда он проделал весь путь до Бостона, плотно упакованный в сундук, регулярно получая порции свежего воздуха каждую ночь. По прибытии в пункт назначения его поместили под стеклянный колпак, где он просидел несколько месяцев в величайшем спокойствии и невозмутимости, попеременно раздувая и сжимая свое белое горло к восхищению посетителей. Наконец, однажды утром, в середине зимы, он испустил дух. Его смерть была приписана голоду, весьма вероятное заключение, поскольку в течение шести месяцев он не принимал никакой пищи, хотя сочувствие его юных поклонников соблазняло его аппетит разнообразными лакомствами. Мы также нашли животных несколько более крупных. Количество луговых собачек было абсолютно ошеломляющим. Часто твердая и сухая прерия была густо усеяна на многие мили маленькими холмиками, которые они делают вокруг входа в свои норы, и тонкие пищащие голоса лаяли на нас, пока мы проезжали. Носы жителей были только-только видны у входа в их норы, но едва их любопытство было удовлетворено, как они мгновенно исчезали. Некоторые из более смелых собачек – хотя на самом деле они вовсе не собачки, а маленькие сурки, чуть меньше кролика – сидели, лая на нас на вершине своих холмиков, энергично подергивая хвостами при каждом пронзительном крике. По мере приближения опасности они разворачивались, подбрасывали задние лапы в воздух и в мгновение ока ныряли в свои норы. К закату, и особенно если угрожал дождь, вся община появлялась над землей. Мы видели их собравшимися большими группами вокруг норы какого-нибудь любимого гражданина. Там они все сидели выпрямившись, хвосты распластаны по земле, а лапы свешены перед своими белыми грудками, оживленно щебеча и пища на какую-то тему общего интереса, в то время как владелец норы, с головой, только-только видной на вершине его холмика, сидел, с самодовольным выражением лица глядя вниз на удовольствие своих гостей. Тем временем другие бегали от норы к норе, как будто по какому-то поручению чрезвычайной важности для их подземного сообщества. Змеи, по-видимому, были злейшими врагами луговых собачек, по крайней мере, я думаю о последних слишком хорошо, чтобы предположить, что они общаются на дружеской ноге с этими скользкими пришельцами, которых можно видеть в любое время греющимися среди их нор, в которые они всегда отступают, когда их потревожат. Маленькие совы с мудрыми и серьезными лицами также обитают вместе с луговыми собачками, хотя на каких условиях они живут вместе, я так и не смог выяснить. Нравы и обычаи,