Павел I - Коллектив авторов

1797 года будет обнародован весьма важный манифест, и в то время было замечено, что великий князь Павел Петрович является ко двору редко, и то лишь в торжественные приемы, и что он все более оказывает пристрастия к своим опрусаченным войскам и ко всем своим гатчинским учреждениям. Мы, офицеры, часто смеялись между собою над гатчинцами. Я побывал за границею в 1795– <17>96 годах и, прожив несколько недель в Берлине, порядочно ознакомился с прусскою выправкою. По возвращении моем домой мои товарищи часто заставляли меня передразнивать или, точнее, корчить прусских офицеров и солдат; мы тогда и не помышляли о том, что в скором времени мы все будем обречены на прусскую обмундировку, выправку и дисциплину; но на поверку вышло, что знание этих подробностей очень пригодилось мне впоследствии.

Ознакомленный таким образом с положением дел, читатель поймет рассказ, к которому я теперь приступаю. По возвращении моем в 1796 году из путешествия я часто ездил в дом г<оспо>–жи Загряжской, дамы весьма модной, хотя далеко не красивой, впрочем, весьма умной и чрезвычайно любезной. <..> 6 ноября 1796 года я прибыл туда по обыкновению. К семи часам на столе было приготовлено лото, и я предложил себя, чтобы первому вынимать номера. Г<оспо>жа Загряжская отвечала более холодным тоном, чем обыкновенно: «очень хорошо», и я начал игру. Все игроки, однако же, думали, по-видимому, о чем-то другом, и я был принужден пожурить их за то, что они не отмечают номеров. Вдруг г<оспо>жа Загряжская отозвала меня в сторону и сказала: «Vous etes un singulier homme». – «Еп quoi done, Madame?» – отвечал я. – «Vous ne savez done rien?» – «Mais qu'y a-t-il a savoir?» «Comment done, I'Imperatrice a eu un coup d'apoplexie, et on la croit morte»[175]. Я чуть не свалился с ног; г<оспо>жа Загряжская очень встревожилась за меня. Как только я пришел в себя, я побежал с лестницы, бросился в мой экипаж и поскакал в дом к отцу. Он уже уехал в Сенат, куда его вызвали. Катастрофа совершилась, сомнений быть не могло. Екатерина скончалась.

Александр Муханов, капитан Конногвардейского полка, который на другое же утро должен был жениться на моей сестре Наталье, также выехал из дому и отправился в казармы, куда поспешил и я. По дороге я встречал людей всех сословий, спешивших по улицам, пешком или в санях и каретах; некоторые останавливали на улицах своих знакомых и со слезами на глазах выражали сокрушение о случившемся: словно у каждого русского умерла нежно любимая мать.

Князь Платон Зубов, последний фаворит Екатерины и первый ее министр, немедленно отправил своего брата, графа Николая Зубова, обер-шталмейстера, в Гатчину, чтобы известить великого князя Павла Петровича о смерти его матери. И Сенат, и Синод были в сборе, и все войска столицы под ружьем, ожидая манифеста. Граф Безбородко в качестве старшего статс-секретаря находился в кабинете императрицы, а прочие статс-секретари и великие чины двора все собрались в ожидании прибытия великого князя.

Граф Зубов вскоре вернулся с известием о скором приезде Павла. Площадь перед дворцом была наполнена народом, и около полуночи прибыл великий князь. В течение ночи был издан манифест, в котором возвещалось о кончине Екатерины и о восшествии на престол Павла I. Этот документ был также прочитан в Сенате, и была принесена обычная присяга.

Нет слов, чтобы описать скорбь, испытанную и выраженную каждым офицером и рядовым конногвардейского полка при прочтении нам манифеста. Весь полк буквально был в слезах; многие рыдали, словно лишились ближайшего родственника или лучшего друга. Мне говорили, что то же самое происходило во всех полках и что подобным образом выразилась всеобщая печаль и в приходских церквах.

Весьма рано 7/19 ноября наш полковой командир, майор Васильчиков, отдал приказание, чтобы все офицеры явились следующим утром в десять часов на парад перед Зимним дворцом; отряд же нашего полка, назначенный туда на караул, был осмотрен самим майором наитщательнейшим образом.

В течение ночи выпал глубокий снег, к утру настала оттепель и заморосил дождь, и всем нам было крайне неприятно брести вслед за нашим конным отрядом от казарм ко дворцу около трех английских миль в лучших наших мундирах, синих с золотом, в лучших наших шляпах с дорогим плюмажем, увязая в глубоком снегу, еще покрывавшем улицы.

Это не было хорошим предзнаменованием для нового царствования и нового порядка вещей. Как только дошли мы до площади, нам было сообщено множество новых постановлений. Прежде всего, ни один офицер ни под каким предлогом не мог являться нигде иначе, как в мундире, а наша форма была очень нарядна, дорога и неудобна для постоянного ношения; затем нам сказали, что офицерам воспрещается ездить в закрытых экипажах, а дозволяется только ездить верхом либо в санях или дрожках. В довершение того был издан ряд полицейских приказов, предписывающих всякому носить пудру, косичку или гарбейтель[176] и запрещающих ношение круглых шляп, высоких сапог, панталон, а также завязок на башмаках или culottes[177]; и тут и там следовало носить пряжки; волосы следовало зачесывать назад, а отнюдь не на лоб; экипажам и пешеходам было велено останавливаться на улицах при встрече с императорскою фамилиею; сидящие в экипажах должны были выходить, чтобы отвесить свой поклон. Утром 8/20-го, ранее 9 часов, усердная столичная полиция успела уже обнародовать все эти правила.

До нас также дошли любопытные слухи о том, что произошло во дворце по прибытии нового императора: говорили, что он с графом Безбородкою деятельно занимался жжением бумаг и документов в кабинете ее величества; что Павел глядит очень пасмурно и с большим нетерпением ожидает прибытия собственных своих войск из Гатчины. Все эти слухи были для нас загадками, да к тому же не самого приятного свойства, в особенности после счастливого времени, проведенного нами при Екатерине, царствование которой отличалось нежною снисходительностию ко всему, что не было прямым преступлением. Наконец пробило десять часов, и какая тут пошла кутерьма! Явились новые лица, новые сановники. И как они были одеты! Несмотря на все наше горе по императрице, мы от смеха держались за бока; все это казалось нам комическим маскарадом. Великие князья Александр и Константин явились в своих новых мундирах, словно старые портреты немецких офицеров, выскочившие из своих рамок.

Ровно в одиннадцать часов вышел сам император в новом мундире Преображенского полка. Он кланялся, отдувался и пыхтел в то время, как проходила мимо него гвардия, пожимал плечами и качал головой в знак неудовольствия; затем он велел подвести себе свою лошадь, Помпона. В этот момент ему доложили, что гатчинская армия приближается к заставе, и его величество