Павел I - Коллектив авторов

гораздо строже, чем то делал император, не подвергая его тем нареканиям, который влечет за собою личная расправа. Я не помню теперь в точности, какое преступление совершил один князь Сибирский, человек высокопоставленный, сенатор, пользовавшийся благосклонностию императора. Если я не ошибаюсь, это было лихоимство. Проступок его, каков бы он ни был, обнаружился через прошение, представленное вышеуказанным способом, и Сибирский подвергся формальному уголовному суду и был приговорен к разжалованию и к пожизненной ссылке в Сибирь. Император тотчас утвердил этот приговор, и он был исполнен, причем Сибирский был публично вывезен как преступник из Петербурга через Москву, к великому ужасу тамошней знати, в среде которой у него было много родственников. Этот публичный акт справедливости очень встревожил чиновников, но произвел весьма благоприятное впечатление на массу народа.

Павел, хотя весьма строгий во всем, что касалось экономии, и весьма озабоченный тем, чтобы облегчить тягости, лежавшие на народе, был очень щедр в раздаче пенсий и наград за заслуги и в своих дарах отличался истинно царскою милостию. Во время коронации в Москве он раздал многие тысячи крестьян из государственных имуществ главным сановникам государства и всем тем, которые служили ему в Гатчине, так что многие из них сделались очень богатыми. Павел не считал этого способа распоряжаться государственными землями и крестьянами предосудительным для общего блага, ибо он полагал, что крестьяне гораздо счастливее под управлением частных владельцев, чем тех лиц, которые обыкновенно назначаются для заведывания государственными имуществами; и несомненно, что крестьяне считали милостию и преимуществом переход в частное владение. Моему отцу дали прекрасное имение с пятьюстами крестьян в Тамбовской губернии, и я очень хорошо помню удовольствие, выраженное по этому поводу депутациею крестьян из имения.

Прежде чем вести далее мой рассказ, нелишне будет ознакомить читателя с главными лицами, привезенными Павлом из Гатчины, а также с некоторыми другими, которых он собрал вокруг себя в Петербурге и которые остались на сцене до его смерти. Прежде всех следует назвать Ивана Павловича Кутайсова, турченка, взятого в плен в Кутайсе и которого Павел, будучи великим киязем, принял под свое покровительство, велел воспитать на свой счет и обучить бритью. Он впоследствии сделался императорским брадобреем и в этом качестве ежедневно имел в руках императорский подбородок и горло, что, разумеется, давало ему положение доверенного слуги. Этот человек был очень смышлен и обладал большою проницательностию в угадывании слабостей своего господина; следует, однако же, сознаться, что он всегда по возможности старался о том, чтобы все улаживать, и постоянно предупреждал всех тех, которым приходилось говорить с императором, о расположении духа своего господина. С течением времени он составил себе большое состояние и сделан графом. Когда Павел добился титула великого мастера Мальтийского ордена (1798), он возвел Кутайсова в обер-шталмейстеры ордена. Граф всегда был готов всем помогать и никогда никому не сделал зла. Графиня, его жена, была очень веселая и остроумная женщина, и у нее было значительное состояние. У них было два сына, из которых один еще жив и сенатор, другой же, отличный артиллерийский генерал, был убит под Бородином.

Следующее за ним по старшинству место занимал между гатчинцами адмир<ал> Кушелев, возведенный по восшествии на престол Павла в сан генерала-адмирала, полезный человек, поддерживавший расположение императора к флоту. Другой честный, услужливый, добрейший и благочестивый человек был генерал-майор Обольянинов, сделанный генерал-адъютантом при восшествии на престол. В течение своей жизни он много сделал для того, чтобы смягчать последствия вспыльчивости и строгости Павла. К концу царствования он был сделан обер-прокурором Сената и много старался о том, чтобы восстановить беспристрастие в судах. Павел любил и уважал его до такой степени, что никогда не заподозревал людей, близких с Обольяниновым, который и сам ни в ком никогда не подозревал ничего дурного. Это всем известное обстоятельство впоследствии сделало его дом сборным пунктом всех тех, которые приняли участие в замысле. Странно сказать, что я, будучи в большой милости у г<осподи>на Обольянинова, ни разу не был ни на одном из его вечеров, хотя мой отец бывал тут почти каждый вечер, чтобы играть с ним в вист. Этот прекрасный человек пользовался таким всеобщим уважением, что когда он удалился в Москву по смерти Павла, он был избран там в губернские предводители дворянства и занимал эту почетную должность до конца своей жизни.

Я уже упомянул о бароне Николаи, который до смерти императора остался его статс-секретарем, библиотекарем и хранителем его кабинета. Мой дядя Плетищев также остался при императоре, но умер от чахотки в Монпелье. Генерал Донауров также был незначительным гатчинским моряком, и то же самое можно сказать о полковнике Кол<огриво>ве, добродушном гусаре и недурном фрунтовике, главным образом замечательном потому, что у него была очень красивая жена, не слишком жестокая к своим многочисленным поклонникам. Она заставляла своего мужа держать для этих господ весьма веселый дом. Полковник Котлубицкий из конной артиллерии был также гатчинец и часто рисковал своим положением и милостию к себе Павла для того, чтобы спасать от наказания молодых офицеров. Я испытал это на самом себе.

Между новыми действующими лицами, выступившими на сцену, следует мне также упомянуть о двух великих князьях, Александре и Константине. Александр был назначен шефом Семеновского, а Константин – Измайловского полка, пешей гвардии; Александр сверх того был назначен военным губернатором Петербурга. Ему были подчинены военный комендант города, комендант крепости и петербургский обер-полицеймейстер. Каждое утро в семь часов и каждый вечер в восемь он подавал императору рапорт. При этом следовало отдавать отчет о мельчайших подробностях, относящихся до гарнизона, до всех караулов города, до конных патрулей, разъезжавших в нем и в его окрестностях, и за малейшую ошибку давался строгий выговор. Великий князь Александр был еще молод, и характер его был робок; сверх того, он был близорук и немного глух; поэтому можно себе представить, что занимаемая им должность не была синекурою[180] и стоила ему многих бессонных ночей. Оба великие князя смертельно боялись своего отца, и когда он смотрел сколько-нибудь сердито, бледнели и дрожали как осиновый лист. Они также искали покровительства у других, вместо того чтобы иметь возможность (как можно было бы ожидать по высокому их положению) сами его оказывать. Поэтому они внушали мало уважения, и не были популярны. <..>

Множество полковников, майоров и офицеров из гатчинских войск, как мы уже сказали, были включены в разные гвардейские полки, и так как они были все лично известны императору и имели связи с придворном штатом, то многие из них имели доступ к императору, и заднее крыльцо дворца было для них