Павел I - Коллектив авторов

Я возблагодарил Бога, видя, что мой несчастный отец становится бледным, быв перед тем совершенно багровым; ибо боялся, чтобы с ним не сделалось апоплексического удара. Дорогая матушка, которая в трудные минуты была исполнена энергии и присутствия духа, зная, что император сначала будет неумолимым, немедленно послала на нашу дачу, расположенную милях в двух от города, приказание, чтобы в комнате садовника, которая топилась, была приготовлена постель: это было зимою, но погода стояла не слишком холодная; она также велела приготовить карету и послала за доктором.

Я отправился к графу Палену, который был очень привязан к моему отцу и во многих случаях бывал ко мне очень добр. «Вот хорошая штука, – сказал он, – хотите стакан лафита[184]?» – «Не нужно мне лафита, нужно мне только, чтобы вы оставили моего отца на месте». – «Это невозможно, dites à votre père qu'il sait combien je l'aime et que je n'y puis rien, qui si l'un de nous deux doit aller au diable, c'est lui qui doit y aller. Qu'il sorte de la ville, coûte que coûte; après cela nous verrons ce qu'on peut faire. Mais pourquoi diable est-il renvoyé?» – спросил граф. «Ni moi ni mon père n'en savons rien»[185]. Я пожал ему руку и уехал.

Вернувшись домой, я нашел все готовым для отъезда моего отца; дорогая моя матушка распорядилась всем, закутала его в меховую одежду, велела постлать постель в карете, в которую его внесли, и сама села с ними. Доктор следовал за каретою в другом экипаже. Три часа после того, как было отдано приказание, отец мой уже проехал городскую заставу. Полицейский чиновник донес об этом Палену, как губернатору, а этот последний отослал обратно фельдъегеря к императору с донесением о том, что приказание его исполнено.

Вечером я поехал проведать отца; и матушка, и доктор были с ним, и никаких серьезных последствий не было повода опасаться. Но, увы, с ним сделался легкий паралич, от которого он никогда не оправился. Два дни после того, как это случилось, было повещено, что на другое утро прибудут в город император и весь двор; по обыкновению был назначен караул, и случилась моя очередь. Из ста шести человек, составлявших мой эскадрон, девяносто шесть должны были явиться верхом на параде: число весьма значительное. Так как обыкновенно, когда подвергался наказанию кто-либо известного имени, все прочие, носящие то же имя, также подвергались опале, то мое появление на параде в то время, как только что подвергся увольнению и изгнанию мой отец, было делом довольно щекотливым. Но делать было нечего, я должен был явиться со всем моим эскадроном. Правда, я знал, что он хорошо выучен; но могли случиться ошибки, и последствия их могли оказаться для меня весьма важными; и не только для меня, но и для моего эскадрона и даже для всего полка: так бывало не раз при подобных обстоятельствах.

Наш полковой командир, князь Голицын, велел накануне вывести мой эскадрон, чтобы сделать репетицию парада, и офицеры и рядовые были так взволнованы, что все шло неладно; генерал был в отчаяньи; я попросил его, однако же, успокоиться и не делать выговоров и обещал ему, что все пойдет хорошо. Я сам похвалил рядовых, велел им отправиться в баню, затем плотно поужинать и спокойно лечь спать. Что касается офицеров, подвергавшихся наибольшей опасности, я попросил их не думать ни об чем, а только прислушиваться к команде. Я в казармах отдал строгое приказание, чтобы солдат не будили, пока я не приеду сам. В то время солдаты все носили букли и толстые косички со множеством пудры и помады, и прическа занимала долгое время, так как у нас было лишь по два парикмахера на эскадрон; так что солдаты, когда они приготовлялись к параду, принуждены были всю ночь не спать из-за своей завивки. Это никуда не годилось бы в моем опасном положении, при котором все зависело от состояния нервов моих солдат; и я поэтому собрал всех парикмахеров полка, чтобы причесать мой эскадрон, что дало солдатам возможность хорошенько выспаться. В пять часов утра я велел их разбудить, а к девяти часам люди и лошади были все готовы, и когда я выстроил их перед казармами, смотрели весело и бодро. Я сел на своего красивого гнедого мерена, Le Chevalier d'Eon, поздоровался с людьми, затем дал им пароль, и мы отправились ко дворцу.

Сначала император Павел смотрел пасмурно, но я с удвоенною энергиею дал пароль, офицеры и солдаты исполнили свое дело превосходно, и его величество, к собственному своему удивлению, полагаю я, был так доволен, что он два раза подъезжал меня хвалить. Все, одним словом, пошло хорошо и для меня, и для эскадрона, и для моего отца; да и вообще для всех, кому пришлось говорить в этот день с его величеством: ибо гроза такого рода падала на всех, кто к нему приближался, без различия пола, не исключая и собственного его семейства.

Я теперь должен попросить читателя сопроводить меня опять в Гатчину, и мы должны вернуться к той минуте, когда император подписал приказ об увольнении и изгнании моего отца. Тем же почерком пера он назначил сенатора Аршеневского вице-президентом Мануфактур-коллегии на место моего отца и особым рескриптом предписал ему немедленно привести в исполнение свои приказания относительно цвета сукна. Аршеневский был весьма разумный и прекрасный человек, и все знали его за близкого друга и почитателя моего отца. Это знал и сам император, ибо они в Сенате во многих случаях подавали голос вместе, и Павел часто склонялся на их сторону; поэтому в назначении Аршеневского очевидно не выразилось гнева против моего отца. Не откладывая ни на час (ибо самые минуты были важны), новый вице-президент занял свое место в коллегии. Председатель князь Юсупов не мог ни объяснить того, что случилось, ни дать какого-либо совета относительно того, что следует делать. Аршеневский сам рассмотрел дело, затем поехал посоветоваться с моим отцом и, убедившись в том, что кроме того, что уже сделал мой отец, делать больше нечего, он для того, чтобы не подвергаться дальнейшей ответственности, подал императору прошение об увольнении, приложив к нему письмо к его величеству, объясняющее его поводы к этому шагу. В то же время Беклешов, обер-прокурор Сената, который на деле был министром юстиции, посоветовал моему отцу написать к императору краткое письмо с выражением своего горя о том, что он навлек