Павел I - Коллектив авторов

но тем не менее мнение всего мира, и самого Бонапарта в особенности, отдало полную справедливость человеколюбивым и геройским побуждениям, заставившим императора сделать столь рыцарское предложение с полною искренностию и серьозностию.

Кстати о рыцарстве, я должен описать некоторые из случаев, бывших в Павловске, летней резиденции императорской фамилии. Их величества пребывали там преимущественно весною и ранним летом, ибо во время сильных июльских жаров предпочитался Петергоф на Финском заливе как место более свежее. Павловск, личная собственность императрицы Марии, был разукрашен весьма изящно, и всякий клочок земли в нем, мало-мальски к тому способный, был ярко запечатлен ее вкусом, ее наклонностями, ее воспоминаниями о заграничных путешествиях. Тут был Розовый павильон, подобный Трианонскому2; были шале[190], подобные виденными ею в Швейцарии; мельница и несколько скотных дворов в подражание тирольским3 и также воспоминания о садах и террасах Италии. Театр и длинные проспекты были заимствованы из Фонтенбло[191], и в разных местах были разбросаны искусственные развалины. Каждый вечер происходили сельские праздники, поездки, закуски, театральные представления, импровизации, разные сюрпризы, балы и концерты, а императрица, ее прелестные дочери и невестки своею приветливостию и изяществом придавали этим увеселениям характер восхитительный. Сам Павел предавался им с увлечением…

<..>

Читатель не должен думать, чтобы в то время, как происходили все эти изменения мундиров и цветов, празднества и увеселения – поэтому прекратились дисциплинарные строгости, заведенные в Гатчине и в столице. Напротив того, их было столько же, если не более, ибо так как ежедневно происходили смотры, не над большими корпусами, как на маневрах, но над мелкими отрядами, то всякая погрешность становилась заметнее. В Павловске также была так называемая цитадель, или форт, по имени Бип[192], куда офицеров при случае сажали под арест.

Два полковника из донских казаков по имени Залувецкие[193], известные своими подвигами в предыдущую войну, были арестованы и посланы в Бип за смелые ответы. Капитана флота Чичагова также было велено посадить под арест в цитадель за резкий ответ, почти граничащий с дерзостию. Он воспротивился этому приказанию, ссылаясь на привилегии, связанные с Георгиевским крестом. Император, раздраженный выше всякой меры, приказал сорвать с него крест, а Уваров, дежурный флигель-адъютант, не колеблясь, исполнил это приказание. Чичагов, взорванный этим оскорблением, сбросил и мундир и отправился в форт в одном жилете. Его держали под арестом лишь несколько дней, и вскоре за тем его произвели в контр-адмиралы и дали ему команду над эскадрою.

…Уваров прибыл в Павловск из Москвы с семейством Лопухиных, был переведен в конную гвардию, вскоре произведен в флигель-адъютанты и все повышался в милости… <..>

Записки графа Александра Ивановича Рибопьера

<..>

Царствование Павла I походит на бурю, которая все сносит, все вырывает, все уничтожает, все обезображивает, ничего не преобразуя. Сделавшись императором, он разом захотел все изменить… Он нарядил в форменное платье не одних военных, но и всех придворных, которые до тех пор облекались в самое изящное и богатое платье по своему усмотрению. Виндзорский покрой, за исключением цвета, послужил образцом для малого мундира; что же касается до полной формы, то шитье он снял со старого бироновского кафтана; кафтан этот увидел он на Ненчини, певице-буфе[194] Итальянской оперы. Родившись с необузданными, но долгое время подавленными страстями, Павел I захотел, чтобы всё разом подчинилось его воле[195]. <..>

Любя вообще простоту, Павел допускал пышность в одних лишь церемониях, до которых он был большой охотник. Я был свидетелем его вступления в должность гроссмейстера державного ордена Св. Иоанна Иерусалимского. Он слишком серьезно взирал на это дело и слишком поспешно принял новый сан этот. Он роздал огромное число бальиских (bailli)[196], командорских и кавалерских крестов. Он заставил императрицу и всех великих княгинь и княжон носить мальтийские кресты. Он разрешил основание командорств и кавалерств во всех семействах, которые того просили. Он составил себе Мальтийский двор и заказал для лакеев мальтийскую ливрею. Ему привезли частицу мощей св. Иоанна,

которая многие столетия хранилась на острове Мальте; он ее положил в Гатчине и учредил праздник в честь этого перенесения. Не обращая внимания на обеты безбрачия, он, сам супруг и отец, окружал себя женатыми мальтийцами. По обычаю гросмейстеров, ему понадобились оруженосцы. Он их назначил из четырех гвардейских полков: Нефедьева из Преображенского, Неклюдова из Семеновского, Опочинина из Измайловского и меня из конной гвардии. Нас нарядили в мальтийские мундиры, и с обнаженными палашами[197] мы окружали государя, когда он шел церемониально или в придворную церковь, или в аудиенц-залу, где между прочим он принял так называемое Мальтийское посольство. <..> Ничего не было страннее этого переряживания двора русского в мальтийцев. Сам государь поверх носимого им постоянно преображенского мундира надевал далматик[198] из пунцового бархата, шитый жемчугом, а поверх – широкое одеяние из черного бархата, с правого плеча спускался широкий шелковый позумент[199], называемый «страстями», потому что на нем разными шелками подробно изображены были страдания Спасителя. Слагая императорскую корону, он надевал в этих случаях венец гросмейстеров и выступал рассчитанным, но в то же время отрывистым шагом. Тончи изобразил его в этом одеянии. Что касается до нас, гвардейских офицеров, которых сажали в тюрьму или выключали[200] из службы за малейшее отступление от формы, за цвет сукна или подкладки, за не так пришитую пуговицу или буклю, выбившуюся из форменной прически, мы принуждены были снять свои мундиры, одеться в пунцовое одеяние с черными бархатными отворотами, вместо цветов империи носить мальтийскую кокарду и опоясаться мечом, вовсе не походившим на наши сабли. Однако решение сделаться мальтийским гроссмейстером скрывало в себе честолюбивую, но высокую цель, которая могла бы оказаться весьма плодотворною, если бы она могла быть достигнута. Цель эта была доставить русскому флоту надежную стоянку в Средиземном море и, кроме того, приобрести для России нравственную поддержку всего европейского дворянства, сильно заинтересованного сохранением целости Мальтийского ордена…

Перед отъездом своим на коронацию Павел I приказал сломать старый деревянный Летний дворец и на месте его строить новый, который он назвал Михайловским. Постройка эта поручена была архитектору Бренне под главным начальством графа Тизенгаузена, только что назначенного обер-гофмейстером. Окруженный каналами, над которыми устроены были подъемные мосты, дворец этот стал походить на замок. Толщина стен напоминала крепость. Император всячески торопил строителей. Несмотря на сырость, от которой жить в новом дворце было крайне вредно для здоровья, он поспешно туда переехал со всем своим семейством и, объявив новый дворец загородным, учредил почту на