Павел I - Коллектив авторов

лоскутке бумаги, передала свою записку некоей г<оспо>–же Герберт, которая при ней состояла компаньонкой, и сказала ей что-то на ухо. Г<оспо>жа Герберт скрылась, после некоторого времени вернулась, сказала что-то княжне на ухо и села на свое место. Я не обратил на все это внимания и только уже после вспомнил обо всем этом. Между тем мы стали разыгрывать лотерею; было пять выигрышей. Это были безделушки, не имевшие ценности. Роздали билеты, и я выиграл, раз за разом, три вещи из пяти. Княжна Анна, очень внимательная ко мне, более меня радовалась моему успеху и сказала мне дружелюбно: «я желаю вам счастья во всем». Мне было 15 лет1, и я был еще вполне ребенком. Я нравился ей немного наружностью, но главное – простотою и откровенностью моего обращения, тогда как другие, зная, что она пользовалась особенным благоволением грозного нашего императора, перед нею стеснялись и бывали натянуты. Мачеха ее, женщина нестрогих правил, приставала к падчерице с тем, чтобы она выпросила аннинскую ленту2 для Федора Петровича Уварова, к которому особенно благоволила. Княжна, всегда совестливая, не спешила исполнить это требование мачехи, которое возобновлялось ежедневно, и каждый раз с большею настойчивостью. Из-за этого они довольно крупно поспорили, и Лопухина решилась отомстить падчерице.

На другой день после вечера, проведенного мною у Долгоруковых, я поехал с поручением матушки к князю Касаткину, бывшему тогда петербургским обер-полицмейстером. Он перед этим служил в конной гвардии и был мне хорошо знаком. Я его не застал дома и решился его дождаться. Я грелся у камина, когда в комнату вошел Толбухин, плац-майор, исполнявший должность флигель-адъютанта государя. Он мне объявил, что он приехал за мною по высочайшему повелению и что матушка ему сказала, что он меня найдет у Касаткина. Я долго не решался ехать с ним, не потому, чтобы испугался (хотя такой нежданный призыв в те времена невольно пугал всякого), а потому, что неоднократно молодые люди выдумывали подобные штуки, чтобы попугать товарищей. Но Толбухин был так настойчив и серьезен, что я сел к нему в сани, и по 30-градусному морозу мы доскакали до дворца. Видя, что меня ведут прямо в дежурную, которая находилась там же, где и теперь, я понял, что меня ожидает, и сейчас же послал домой за полною формою. Едва успел я надеть ее, как меня призвали в кабинет государя. «Я тебя беру к себе в адъютанты, – сказал он мне, – и ты начнешь свое дежурство с сегодняшнего дня». По тогдашнему обыкновению я стал на одно колено, а император протянул мне руку, которую я поцеловал. Я был дежурным трое суток сряду, так как некому было меня сменить. Нас было всего шестеро, и в том числе был старик Дибич (отец фельдмаршала), который уже почти не мог выходить из комнаты. Павел видел его в Берлине ординарцем у Фридриха Великого и единственно ради этого назначил его к себе во флигель-адъютанты.

Я был крайне счастлив моим назначением; для молодого офицера это было самою блестящею карьерою, и государь, очень благоволивший к отцу моему, знавший меня еще ребенком, был ко мне отменно милостив. Я был дежурным в тот день, когда Суворов вернулся из ссылки, был свидетелем странных излияний его преданности и послушания. Я видел, как он бросился к ногам императора, которого приемы эти видимо выводили из терпения. От государя фельдмаршал побежал в большую придворную церковь и долгое время лежал перед алтарем.

Между тем княгиня Лопухина не забывала о своей мести. Она ухватилась для этого за первый представившийся ей случай. Император расспрашивал ее иногда о поведении княжны Анны. Однажды он спросил у нее, как княжна проводит время. «Покуда она на моих глазах, государь, я могу за нее отвечать; но она проводит все вечера у Долгоруковых, и я уже не могу за нею следить». – «Что же она там делает и кого там видит?» – спросил император. «Много молодежи там болтается; танцуют и, кажется, очень веселятся». – «Кто из молодых людей там чаще всех бывает?» – «Рибопьер и другие, – отвечала княгиня. – Если вашему величеству угодно будет самим удостовериться, стоит только на минуту стать у двери, которая ведет в квартиру Долгоруковых». Павел принял предложение и увидал меня вальсирующим с княжною при звуках бандуры, на которой играл какой-то малороссиянин. К несчастию моему, я держал свою танцовщицу при этом обеими руками, что было тогда в моде, но что император находил крайне неприличным; он даже запретил так вальсировать. Забывая, что он сам приказывал мне на всех балах вальсировать с княжною (которая находила, что я ловко танцую), забывая, что он же сам был причиною сближения, которое невольно установилось между мною и постоянною моею танцовщицею, он был теперь вне себя от гнева. Но, будучи рыцарем в душе и к тому же крайне великодушным, он возымел мысль, которую на другой же день привел в исполнение: чем свет он подписал указ, в силу которого я пожалован был камергером, что давало мне чин генерал-майора. Об этом узнал я, только явившись во дворец на дежурство. В обычный час он отправился к княжне… и наконец объявил, что явился к ней с тем, чтобы просить руки ее для своего камергера Рибопьера. Княжна, постоянно дрожавшая при появлении государя, не хотела верить ушам своим. Напрасно она указывала на то, что мне было всего 15 лет, что я еще сущее дитя, что я столь же мало о ней думаю, сколько и она обо мне, что обе наши семьи никогда бы на такую неравную свадьбу не согласились: Павел настоял на своем и решительно объявил, что или она должна за меня выйти замуж, или же он меня немедленно вышлет из Петербурга. Возражения, мольбы, слезы – ничего не подействовало. В тот же самый день я получил записку от опекуна моего, графа Федора Васильевича Ростопчина, который звал меня к себе, чтобы сообщить повеление государя императора. Уже в статской форме, с ключом назади и в шляпе с плюмажем (это были знаки нового моего звания; в то время все делалось крайне быстро) поспешил я к графу Ростопчину в полной уверенности, что он мне объявит о пожаловании меня в мальтийские командоры, о чем мне говорила княжна Анна. Каково же было мое удивление, когда вместо мальтийского креста я получил приказание немедленно ехать в Вену, куда меня только что назначили кавалером[205] посольства. Мысль назначать при главных посольствах придворных юношей, с тем чтобы они привыкали к дипломатической деятельности, была весьма хороша. В обществе нас в насмешку называли министерскими