«Шел в комнату – попал в другую…». Статьи и заметки архивиста и комментатора - Ксения Андреевна Кумпан

class="a">1137, «потушить мысли» («Как летней засухой сожженная земля…»). Это уже подступы к тем самым «нирваническим» настроениям, которые будут характерны для поздней поэзии Мережковского1138. «Пограничные» состояния отчаяния в отмеченных стихотворениях никак не мотивированы. Подобная недоговоренность также отличает поэзию Мережковского от поэзии Надсона, который излишне многословно все объяснял и устанавливал везде логические связи, благодаря чему его поэзия представлялась чересчур элементарной уже поколению поэтов 1890‑х годов.

Существуют и тематические различия. Современники справедливо отмечали, что тема личного счастья у Надсона и его подражателей решается банально и избито, тогда как Мережковский «вместе с условием бороться считает не менее законным желание и наслаждаться»1139. Действительно, мотивы любовной лирики Надсона сводятся к сетованию на судьбу, разбившую личное счастье (намек на реальный факт биографии), либо к его отрицанию, как «пошлого рая», мещанского благополучия, которое именуется «тупым, сытым и бессмысленным» («Не принесет, дитя, покоя и забвенья…»). Поэт утверждает, что не может приказать себе «забыться в позоре наслажденья», так как душа его «исходит по капле кровью» «за братьев страждущих в удушливой ночи» («О, если б только власть сказать душе „Молчи!..“»).

В стихотворении «Все грезы юности и все мои желанья…» (1884) Мережковский не только выступает против такого аскетического идеала поэта-борца, отвергающего личное счастье ради счастья человечества, но и конкретно полемизирует с Надсоном. Не случайно, перечисляя свои желания – «упиться» «творчеством», «знанием», весной, любовью и «безумным веселием пиров», поэт дважды говорит о желании «цветов». «Благоуханье роз» как символ банального счастья присутствует в последнем из указанных стихотворений Надсона; та же символика доминирует и в его стихотворении «Цветы». О полемике свидетельствует и использованная в этом стихотворении лексика поэзии Надсона – его любимые слова «идеал», «грезы», «аккорды».

Следует иметь в виду, что ранняя поэзия Мережковского в целом на фоне унылой лирики «безвременья» звучит более риторично и вместе с тем мажорно. Так, в ряде стихотворений, начинающихся с «надсоновских клише», вдруг резко меняется настроение и звучит то «безумное веселье» («Порой, когда мне в грудь отчаянье теснится…», 1887), то утверждение, что герой будет «отражать» «удары жизни» «смехом и презреньем», а не склоняться перед ними «с робким плачем и смиреньем» («О жизнь, смотри – во мгле унылой…»). Диапазон поэтической личности в них более широк: это не только безвольный и бессильный, усталый и слабый «лишний человек», но и борец, бунтарь и индивидуалист, который требует себе личного счастья1140 и отрицает христианско-народнические идеалы «жертвы». Требование счастья звучит в стихотворении «И вот опять проносятся, играя…» (1884). Настроения радости, свободы и неизбывного счастья пронизывают стихотворения «Весна», «В путь, скорее в далекий неведомый путь…», «Мы идем по цветущей дороге…». Эту разность между поэтами чутко уловил Брюсов, который писал:

С самого начала Мережковский сумел взять и самостоятельный тон. Когда вся «школа» Надсона, вслед за учителем, долгом почитала «ныть» на безвременье и на свою слабость, Мережковский говорил о радости и о силе1141.

Правда, и у Надсона встречаются стихотворения, где звучит желание личного счастья. Более того, иногда декларативный отказ от счастья и желание счастья звучат в одном и том же тексте1142. Но, что характерно, они даются как колебания чувств автора, связанные с наступлением весны, как человеческая слабость, в которой он так часто признается. Таким образом, эти тексты (как и все поэтическое творчество Надсона) образуют некое психологическое единство, спроектированное на реальную трагическую судьбу поэта. У Мережковского подобных мотиваций нет. В одном и том же разделе, одним и тем же поэтическим языком он декларирует народнические идеалы и установки – и с той же силой убеждения и риторики их отрицает. Иначе говоря, уже на материале первого и второго разделов сборника (гражданской лирики и стихов о природе) складывается сложная антиномическая картина духовного мира автора. Идейную разнонаправленность сборника отмечали и критики. С этим связаны и прямые указания, что поэт «еще ищет самого себя», и замечания о том, что в сборник включено «много лишнего»1143. Однако отсутствие идейных доминант не было результатом бездумного эпигонства, «небрежности» и «невыдержанности»1144, хотя еще преждевременно было бы говорить о принципиальной установке. Думается, что в отмеченном здесь и далее идейном диалогизме просматриваются контуры тех присущих Мережковскому антиномий и диссонансов, которые станут предметом анализа и рефлексии на следующих этапах творчества.

Эта идейная противоречивость, а также недостаток лирической задушевности, особая «отвлеченность» способствовали негативному читательскому восприятию поэзии Мережковского. Глубоко личные, выстраданные идеи и подкрепленные жизненными переживаниями признания в зрелой его поэзии, порождали подозрения в неискренности, которые с завидным постоянством повторяли критики различной ориентации. В меньшей мере это относится к первому сборнику, хотя как раз именно в нем не хватает непосредственности. Но и на этом этапе рецензент «Русской мысли» расценил включенные в него стихотворения как «произведения головы, а не создание сердца»1145. Совершенно обратный эффект создавала в читательском восприятии поэзия Надсона, которая в той же мере была «произведением головы». Однако указанное выше единство лирического героя, а также задушевная интонация его стихотворений породили устойчивое восприятие читателями эффектных общих ламентаций Надсона о сломанном жизнью, слабом и потерянном поколении в индивидуально-личном ключе1146.

И наконец, существенным отличием поэзии Мережковского от поэзии Надсона является обширный корпус крупных произведений, которые, как известно, не удавались Надсону. Тут, вероятно, сказалась специфика психологического склада Мережковского, который всегда стремился выйти за пределы собственного «я», за пределы только личных переживаний. Произведения эти традиционно были объединены им в специальный раздел «Поэмы и легенды». Сюжетами включенных сюда текстов служили эпизоды или фрагменты из знаменитых произведений мировой литературы, их стихотворные переложения, а также псевдопереложения. Тексты «поэм» и «легенд» наиболее самостоятельны, значимы и мастерски исполнены. Как нам представляется, здесь, как и в первых детских «подражаниях» и «пересказах», сказываются усвоенные в гимназии практики переводов и переложений сюжетов из разных культурных ареалов. Большинство из них – легенды о любви, причем в разных ее ипостасях. Это и фанатичная любовь к Христу (Богу), пронизывающая стихотворное переложение знаменитого «Жития протопопа Аввакума». Это и легенда о жертвенной «необъятной любви», сюжетом которой послужило сказание о царе Ушинаре («Жертва»). Это и уже упоминавшиеся легенды о действенной и бескорыстной любви к простым людям («Дон Кихот», «Аллах и Демон» и «Сакья-Муни»)1147. Но наиболее интересными нам представляются переводы произведений, посвященных разработке темы всепоглощающей и вечной земной страсти1148. Вдохновенный перевод из Данте («Франческа Римини»)1149 был отмечен не только критиками и специалистами-медиевистами, но и цензурой, которая изъяла из монолога Франчески терцины о земной любви героев, преобразившей «муки ада» в «рай», которая не страшится угроз Творца и вызывает зависть у ангелов. Интересно, что их нет в оригинале: они принадлежат самому Мережковскому. Теме «роковой страсти», которая оказалась сильнее любви к Христу, посвящен и помещенный в разделе «Эскизы» «отрывок» «Искушение». Эта же тема звучит в поэтических воспоминаниях попа-расстриги о страсти к «молодой прихожанке»; эпизод этот совершенно в иной тональности звучит в тексте-оригинале «Жития протопопа Аввакума». Иначе говоря, уже в начале пути Мережковского волнует проблема несовместимости христианства и земной «плотской» любви, которая будет играть важную роль в формировании его религиозно-философской концепции. Симптоматична формулировка цензора, указавшего, что в этих произведениях «превознесение греховной плотской любви» граничит «с богохульством»1150.

Разработка любовной темы в соответствующем (третьем) отделе сборника существенно отличается от ее трактовки в разделе «Поэмы и легенды». Несмотря на эпиграф из Микеланджело к этому разделу («Душа, сожженная любовью, для вечности, как Феникс, возродится»), в помещенных здесь стихотворениях нет акцента на преображение и возрождение личности любовью, и на «сжигающую» героя страсть. Значительная часть их посвящена баронессе Икскуль, и стихи эти, как мы уже говорили, рассудочны, витиеваты,