«Шел в комнату – попал в другую…». Статьи и заметки архивиста и комментатора - Ксения Андреевна Кумпан

Павловского военного училища, и полюбил его, как брата»1079. Это дало основание исследователям датировать знакомство 1880 годом1080. Однако в указанном автобиографическом письме Ф. Ф. Фидлеру Мережковский пишет, что познакомился с Надсоном «около 1882 г.»1081. Дата эта представляется более вероятной. Напомним, что к декабрю 1881 года относится стихотворение Мережковского «Новый год», в котором поэт высказывает «упованье», что в новом году встретит наконец «давно искомого» друга и таким образом найдет «участья жаждущей душою». Дата знакомства подтверждается и дневниковой записью, обнаруженной в архиве С. Я. Надсона и относящейся к самому концу 1882 – началу 1883 года. Здесь в списке литераторов, с которыми поэт познакомился в истекшем году, под номером 16 значится Мережковский1082. Иначе говоря, знакомство состоялось, когда Мережковский учился в последнем классе гимназии, а к весне 1883 года относится сближение обоих поэтов и первый обмен письмами1083, по которым видно, что их объединяло острое чувство одиночества и безысходной тоски. В письме к Плещееву, относящемуся к апрелю 1883 года, Надсон называет Мережковского «братом по страданию»1084 (в автобиографии Мережковский повторил эту формулу). Для характеристики их дружбы следует напомнить написанные в мае 1883 года знаменитые строки Надсона («Оба с тобой одиноко-несчастные / Встретясь случайно, мы скоро сошлись; / Слезы, упреки и жалобы страстные / В наших беседах волной полились»). Восторженные мечты Мережковского о друге начинали сбываться, и поэт в первых письмах был необычайно откровенен с Надсоном; во всяком случае, тот знал о каких-то интимных обстоятельствах его жизни, намеки на которые содержатся в письмах молодого друга, и о его тяжелой домашней обстановке. Уговаривая А. Н. Плещеева пригласить Мережковского к себе на дачу (на Сиверскую) весной 1883 года, он писал: «…Время, проведенное им у вас, спасет его от мертвечины его домашней обстановки»1085.

Но если экстравертность Надсона способна была выдержать ту дозу интимности и откровенности в отношениях, которая отразилась в переписке, то для «закрытого» Мережковского подобная задушевная доверительность была, как можно предположить, непривычной и тягостной. В первом письме он еще строит собственный образ по надсоновской модели, как образ «страдальца», которого преследуют «малодушное отчаянье» и «бессмысленные терзания», связанные с «невозможностью бороться» с собственными пороками. Но уже во втором письме, от апреля 1883 года, он переходит от душевных излияний к полемике, в частности отрицает такое «эгоистическое» страдание1086. В письмах полемика не прояснена, но очевидно, что почти сразу отношения между поэтами приняли идеологический и диалогический характер. Не случайно, через год после знакомства, проводя совместно с Мережковским лето на даче, Надсон жалуется в письме к своему близкому другу М. В. Ватсон, что ему «не перед кем излить свою душу», и прибавляет: «Плещеев, Мережковский и пр. – все это скорее связи ума, чем сердца»1087. А еще через год в письме из Швейцарии к И. А. Леонтьеву (Щеглову), сообщая, что к нему собирается Мережковский, он констатирует: «Будем, следовательно, много спорить»1088.

Именно как полемику описывает свои отношения с Надсоном и Мережковский: «Мы много спорили с ним о религии, [о Боге, о загробной жизни,] [о смысле жизни]. Он отрицал, я утверждал»1089. Анализ раннего творчества, к которому мы обратимся далее, дает основание сомневаться в том, что полемика с Надсоном была столь однозначной, как она предстает в памяти позднего Мережковского. Напомним, что в ранние годы поэт был склонен не противопоставлять, а как раз наоборот – сближать их позиции, указывая, что для Надсона были характерны «сознание болезненного бессилия, разочарование в утилитарных идеалах, страх перед тайною смерти, тоска безверия и жажда веры»1090. Кроме того, говорить об особой религиозности Мережковского в годы дружбы с Надсоном нам представляется неправомерным: вопрос о Боге и «загробной жизни» был им далеко не решен. Можно предположить, что споры с Надсоном фиксировали указанные психологические, а не идейные расхождения между поэтами и явились способом уяснения Мережковским собственных мировоззренческих установок в эти годы, выражением внутреннего спора поэта с самим собой1091.

Надсон способствовал вхождению Мережковского в литературные круги, познакомив его (в начале 1883 года) с А. Н. Плещеевым (тогда секретарем «Отечественных записок»), который успел опубликовать в этом солидном журнале «с направлением» четыре стихотворения юного поэта («Поэту», «Герой, певец, отрадны ваши слезы…», «Весь этот жалкий мир отчаянья и муки…», «Если розы тихо осыпаются…»). Этот факт был позже расценен Мережковским как истинный литературный дебют1092. Плещеев на первых порах сочувственно отнесся к юному другу и рекомендовал его вместе с Надсоном в члены Литературного фонда1093. К 1884 году относится знакомство Мережковского с семьей Давыдовых, чему также способствовал Плещеев1094. А. А. Давыдова – хозяйка литературно-музыкального салона и в будущем издательница журнала «Мир Божий», была в приятельских отношениях с А. М. Евреиновой, которая в 1885 году основала журнал «Северный вестник». В нем, после закрытия в 1884 году «Отечественных записок», Плещеев заведовал литературным отделом. Не удивительно, что Мережковский также начал сотрудничать в «Северном вестнике» с момента его основания. В салоне Давыдовых он познакомился с В. Г. Короленко, В. М. Гаршиным, Н. К. Михайловским и Г. И. Успенским, а также встречался с И. А. Гончаровым, А. Н. Майковым и Я. П. Полонским. С хозяевами же салона летом 1885 года он совершил свое первое заграничное путешествие в Швейцарию1095 (где посетил лечившегося там Надсона) и во Францию.

В «Автобиографической заметке» Мережковский особое внимание уделяет роли Михайловского и Успенского в своем духовном развитии, называя их «первыми учителями». Причем если Михайловский воздействовал на него не только своими сочинениями, но и «своею благородной личностью»1096, то Глеб Иванович повлиял своими «беседами», впрямую предложив искать решение вопроса «о смысле жизни» в миросозерцании народном – «во власти земли». Это вдохновило поэта совершить в студенческие годы несколько поездок по России (первая из них состоялась сразу по окончании первого курса, летом 1884 года) – по Волге, Каме, Уфимской и Оренбургской губерниям, бродить по деревням, беседовать с крестьянами, собирать наблюдения, побывать у Василия Сютаева, «основателя религиозного учения, напоминающего толстовство»1097. Как признавался Мережковский, он стал народником и даже намеревался по окончании университета сделаться сельским учителем.

Подобная акцентировка своего раннего народничества в автобиографии 1913 года, думается, не случайна. Это было связано с переживаемым Мережковским периодом «религиозной общественности», начавшимся с революции 1905 года, и сближением в Париже с социалистами-революционерами (новой «ипостасью» революционного народничества). Поэтому писателю важно было подчеркнуть органические истоки своего радикализма. Что же касается студенческих лет, то увлечение народничеством было лишь одним из аспектов жизни Мережковского-студента. Сам он указывал, что уже тогда «смутно чувствовал, что позитивное народничество <…> еще не полная истина».

В эти же годы Мережковский испытал влияние «толстовства»: посещение Сютаева в этой связи представляется не случайным1098. В автобиографии поэт писал об «огромном впечатлении», которое произвела на него «только что тогда появившаяся рукописная „Исповедь“»1099. Больше всего поэта потрясло болезненное шопенгауэрианство писателя, его близость к самоубийству и – как попытка «преодоления» пессимистической философии – собственный путь разрешения трагического противоречия между безусловной ценностью личности и ее смертной природой – через веру и единение с народом1100. Идейное влияние Толстого нашло отражение в написанной сразу по окончании университета драматической поэме «Сильвио», а последующая полемика с ним – во многих статьях и знаменитом трактате о писателе. И наконец, наиболее ощутимыми в поэзии Мережковского-студента были идеи Достоевского. В ранние годы его прежде всего поражают и притягивают бездны сомнений писателя – глубины антихристианского «бунта».

Из литературных кружков молодых литераторов Мережковский с середины 1880‑х годов постоянно посещает «вторники» И. И. Ясинского, где весной 1886 года начал бывать И. Е. Репин, а в конце этого года – Константин Фофанов, личность и поэзия которого привлекла к себе внимание Мережковского1101. Бывал Мережковский и на «вторниках» Репина. Следует напомнить, что как раз к этому времени относится написание Репиным картины «Николай Мирликийский освобождает от смерти трех невинно осужденных», моделями преступников для которой