«Шел в комнату – попал в другую…». Статьи и заметки архивиста и комментатора - Ксения Андреевна Кумпан

ранним произведениям Мережковского. Определенный удельный вес среди стихотворений в средних классах гимназии занимает медитативная лирика с «роковыми вопросами» о смысле жизни, мироздания и непостижимых тайнах бытия – с теми вопросами, которые так или иначе будут решаться Мережковским на протяжении всей жизни. Неслучайно первое из них, «Томится жаждою безумной…» (II, 324), имело первоначальное заглавие «Искание истины»1034. Причем уже в лирике 1880 года появляются значимые для поэта тютчевские образы «равнодушной природы» («Что такое жизнь?» – II, 429) и «родового наследства» (см.: «За глубь лазури яркой…» – II, 418), а в пейзажной поэзии появляется тоже, вероятно, восходящий к Тютчеву1035 образ отраженных в волнах «неба голубых бездн» («Залив» – II, 290), который после ряда усложняющих его идей и мотивов в перспективе отзовется формулой «двойной бездны» в романе «Воскресшие боги» (знаменитые стихи: «Небо вверху – небо внизу…») и в одноименном стихотворении.

Несмотря на вторичность версификаторства Мережковского-гимназиста, через многоголосый «шум» чуждых поэтических напластований пробивается голос автора, распознать который удается подчас, лишь зная темы, интонации, мотивы его зрелой поэзии. Так, среди многочисленных стихотворений, посвященных теме поэта, имеется строка в стихотворении «К чему, поэт, ты развиваешь предо мной…» – «К чему кричать, что жизнь ничтожна, как и свет», которая явно корреспондирует с первым стихом ранней редакции программного для первого сборника произведения «Поэту» (ср.: «Не говори, что жизнь ничтожна и пуста…»1036). В более позднем стихотворении на ту же тему есть строки, обращенные к Творцу, провидчески рисующие путь и профетический пафос всего его будущего творчества: «Дай <…> слова смелого / Чтоб проповедовать <…> / Одну любовь» («Мой псалом» – II, 489). Важным для раннего творчества оказывается и автобиографический мотив очищающей душу детской молитвы («Когда под бременем страданья…», «Молитва дитяти» – II, 299, 377), который впоследствии отзовется в стихотворениях «Родина» (I, 89) и «Детское сердце» (II, 10), а также мотивы одиночества, которые разрешаются в стихотворениях старшеклассника мечтами о друге и настоящей любви («Тоска», «О дух, в величии своем…» – II, 410, 530 и др.).

Не случайным представляется и интерес Мережковского к эсхатологическим мотивам, выразившийся в ранних стихотворениях: «Хаос» (II, 242), «Последний день земли» (II, 397), «Потоп» (II, 400), «Из Апокалипсиса» (II, 424), – и проявившийся в перспективе в таких стихотворениях первого сборника, как «Развалины» (I, 59) и «Страшный суд» (I, 134), а также отразившийся в позднейшей историософской эсхатологической концепции мыслителя.

Среди детских стихотворений довольно много текстов, указывающих на увлечение гимназиста античной мифологией: «Фаэтон» (II, 603), «Адонис» (II, 497), «Нарцисс» (II, 475), «Аякс» (II, 514), «Тезей» (II, 462)1037 и т. д., встречаются поэмы и на древнеиндийские сюжеты – «Звезда Серинагара» (II, 354), и из ведийской мифологии – «Тримурти» (II, 345). Очарование отраженными культурами было характерно для творчества Мережковского на протяжении всей жизни1038.

Из культурных «локусов» наиболее привлекают Мережковского-гимназиста библейские и евангельские сюжеты: «Прощенье» (II, 335–336), «Миро» (II, 431–436), «Младенец Моисей» (II, 510–511), «Христос воскрес» (II, 512–513), «Источник» (II, 522–523), «Песнь Суламиты» (II, 329), «Исаак и Ревекка» (II, 480–481), «Первые слезы» (II, 531–533), «Пророк Иона» (II, 554–561). Иногда в тексте репрезентируются и сопоставляются различные культурно-исторические пласты. Например, в стихотворении «Чудесная звезда» (II, 460–462) сюжет Рождества построен на соединении аллегорических картин культур Древнего Египта, Древнего Рима, Эллады и Палестины, а в стихотворении «Серапис» (II, 348–349) впервые появляется тема столкновения языческого и христианского мира, правда пока что в традиционном ключе. Следует заметить, что вообще эти детские переложения сюжетов из Святого Писания и из церковной истории вполне соответствуют каноническим текстам и никаких индивидуальных модификаций и идеологических переакцентировок (что будет характерно для творчества зрелого Мережковского) не содержат.

В этой связи интересно сопоставить текст раннего стихотворения (1880) «Христос воскрес!» (II, 300) со стихотворением на ту же тему 1887 года («„Христос воскрес“, – поют во храме…» – I, 40), опубликованном в первом сборнике Мережковского. Если в раннем пасхальном стихотворении «победный» возглас «Христос воскрес» дает забвение «скорбям и мукам», примиряя врагов, «богача и бедного» и предвещая Царство Божие («зарю блаженства»), – то поздний текст полемически направлен против такого благостного толкования пасхальной службы. Здесь инвективы против современного мира, «полного кровью и слезами», завершаются утверждением, что «этот гимн пред алтарями» звучит «оскорбительно». Народническое по настроению и лексике стихотворение кончается призывом к свободе и братству, ибо лишь когда «умолкнут стоны и проклятья, и стук мечей, и звон оков», «этот гимн» найдет отклик в сердцах «всех народов».

Столь же существенное переосмысление традиционной христианской тематики можно отметить в поздней переработке раннего стихотворения «Царство Божие» (1882), осложненной мотивом сомнения разума и мотивом бунта против идеи «жертвы» (см. II, 75–76; гимназическую редакцию в разделе «Другие редакции и варианты» – II, 652–653). В связи с двумя последними детскими стихотворениями отметим очень важный для стихотворений Мережковского-старшеклассника мотив грядущего «Царства Христова», вера в которое оправдывает человеческую жизнь и смерть. Приведем здесь фрагменты одного из наиболее ярких произведений на эту тему – стихотворение «Пускай!», датированное «29 марта 1881 года»:

Пускай эти очи,

Что блещут восторгом

И радостной жизнью

Потухнут навек,

Засыпаны черной

Могильною пылью,

<…>

Чело, где блистала

Гроза вдохновенья,

Пускай истлевает,

Таяся в земле

Безжизненной костью,

Жилищем приютным

Не дум величавых, —

Червей гробовых.

<…>

Пускай!.. Упиваясь

Восторгами жизни,

Беспечно ликуя,

Я смерти скажу:

Ничтожен я в мире,

Как в море песчинка, —

Меня ты раздавишь, —

Останется все:

Останется небо,

Горячее солнце,

Светил вечно ярких

Размеренный строй,

Останутся горы

В снегах серебристых

И грозно могучий

Седой океан.

<…>

По-прежнему люди,

Стремясь к совершенству,

Все боле и боле

Познают любовь,

Быть может, как братья,

Они съединятся,

Замолкнут проклятья,

Утихнет борьба.

И вечное счастье,

И Царство Христово

На грешную землю

С небес низойдет.

В надежде той гордой

На смерть не ропщу я,

Я жизнь воспеваю,

Я жажду любви!..

(II, 508–509)

В этой хилиастической вере – корни будущего интереса поэта к народнической утопии и непоколебимой приверженности к собственным утопическим построениям вплоть до Царства Третьего Завета.

Итак, мы сталкиваемся с существенным моментом поэтики Мережковского (не только поэта, но и публициста и эссеиста): стабильностью определенных тем и мотивов его творчества, получающих на разных этапах эволюции различные (иногда прямо противоположные) трактовки и осмысление. Об этом свидетельствуют и повторяющиеся названия стихотворений, написанных в разные годы1039, и появившиеся в ранних произведениях некоторые образы-мифы, существенные и для последующего творчества Мережковского: Медного Всадника («Всадник-исполин» – II, 272), Прометея («Отгадка» – II, 478), – но пока имеющие традиционное звучание. В дальнейшем их число пополнят исторические личности и герои известных произведений, приобретшие символическое звучание в творчестве Мережковского: образы Франциска Ассизского, Дон Кихота, Марка Аврелия, Леонардо да Винчи, Микеланджело и др. Некоторые из них будут из поэзии переходить в художественную прозу, публицистику и эссеистику.

Кроме стихотворных переложений мифов и легенд (буддийских, индуистских, библейских, евангельских и мусульманских, античных и т. д.), Мережковский пробует себя в поэтических переводах из Гейне (II, 297, 313–315), Гёте (II, 494), Доде (II, 365–367), Ю. Кернера (II, 291), А. Мюссе (I, 110), Т. Тассо (I, 171–172), Карла Эгона фон Эберта (II, 303–304). На фоне наивной эпигонской детской лирики эти поэтические переводы-переложения выглядят подчас более профессионально. Особо в этом ряду следует отметить переводы из Гейне, мистико-онирические мотивы ранней романтической поэзии которого нашли отражение в детском творчестве Мережковского (см. подробнее в нашем примечании к стихотворению «Покрыла тьма мне очи…» – II, 769).

Можно, наконец, выделить группу объемных текстов, написанных в духе исторических баллад А. К. Толстого (стихотворные повести «Дочь боярина Матвея» – II, 306–308), «Молчан Митьков» – II, 385–386), тематика и стиль «russe» которых совершенно не соответствуют вектору поэзии зрелого Мережковского. К ним можно отнести