«Шел в комнату – попал в другую…». Статьи и заметки архивиста и комментатора - Ксения Андреевна Кумпан

На уроках истории практиковались не только устные ответы, но и письменные изложения отдельных эпизодов истории и конспектирование целых исторических периодов и эпох (которое задавалось в качестве домашних заданий). Часть таких изложений и конспектов по истории Древней Греции и Рима отложилась в фонде Мережковского991. Представляется не случайным, что у будущего автора историко-литературных исследований и критико-литературных статей, а также исторического романа о римском императоре-отступнике в архиве бережно сохранилось более двух десятков гимназических сочинений и изложений по словесности и истории.

Следует еще сказать о занятиях у латиниста Э. Э. Кесслера, единственного педагога, получившего положительную оценку в «Старинных октавах». Он начал вести латынь у Мережковского с четвертого класса. Выпускники гимназии вспоминали, что Кесслер

особенно как-то умел прививать знание предмета и внушать к нему интерес и любовь даже среди гимназистов, которые потом в университете избирали себе специальностью естественные науки. И эта любовь оставалась на всю жизнь, чему можно привести многочисленные примеры. При этих условиях знание латинского языка было выдающееся среди других гимназий. Кесслер достигал не только уменья переводить и понимать прочитанное из автора, но и пересказывать собственными словами на языке подлинника992.

Латинист был очень требовательным и справедливым, и Мережковский в средних классах занимался у него усердно, а в четвертом по устному экзамену получил столь редкую у Кесслера пятерку993, а на выпускном экзамене столь редкий у Кесслера и, по сути дела, высший балл – четверку994. Заметим, первые поэтические переводы «из древних», сделанные Мережковским, были переводы из Овидия – в шестом классе (II, 410, 521 и 595), и Горация – в восьмом (см. I, 150 и примеч. там же, 946) – то есть переводы именно тех поэтов, которые читались и разбирались на уроках Кесслера в соответствующих классах.

Кроме того, Мережковский в гимназии явно продвинулся во французском языке. Успехи он начал делать с приходом выдающегося педагога Г. Г. Вильда, который преподавал у Мережковского с пятого класса. Учитель требовал от учеников писать сочинения и пересказы на французском языке, делать переводы с русского на французский, а также с латинского на французский тех авторов, которые изучались одновременно на уроках по латыни995. Мережковский, получавший в пятом классе у Вильда тройку, в конце обучения стал отличником. Можно предположить, что на этих занятиях он также получил серьезный навык в переложениях и переводах.

Все сказанное корректирует созданное поэтом представление об абсолютном одиночестве в гимназии996 и о том, что своим образованием он «обязан только себе»997. Безусловно, гимназия дала Мережковскому прекрасное образование по ряду предметов, способствовала систематизации знаний, развитию его ораторских и стилистических способностей. Может быть, наиболее ценным, что поэт вынес из нее, была привычка к регулярным занятиям, та особая усидчивость и работоспособность, о которой вспоминали многие современники, а также особые навыки в письменном и устном изложении мыслей на разных языках. Эти гимназические практики переводов и переложений не могли не оказать определенного воздействия на творчество Мережковского. Полифония языковых пластов и разнообразие культурных кодов стали истоком поликультурной ориентации его поэзии и прозы.

Говоря о самообразовании, поэт имел в виду рано проснувшуюся страсть к книгам. О детском пристрастии к чтению, к приключенческой литературе, фантастике, сказкам он вспоминал и в «Автобиографической заметке», и в «Старинных октавах». Но уже с младших классов в сферу его чтения входит большой круг русской, а потом и мировой поэзии. В книгах он находил ответы на мучившие его вопросы, по ним сверял свои поступки, и, учитывая специфику его психологического склада, именно они дали ему язык для выражения сокровенных мыслей и невыразимых эмоций. Вероятно, с этим ранним чтением связана зависимость его от чужого слова («книжность»), которую отмечали критики. Начитанность и влюбленность в культуру Мережковского общеизвестны. В старших классах «он часто затевал споры с товарищами о какой-нибудь книге, о том или ином писателе, причем проявлял обширную начитанность, меткость и оригинальность суждений»998. В «Автобиографической заметке» Мережковский рассказывает о том, как «в последних классах гимназии», увлекшись Мольером, «организовал из своих товарищей „мольеровский кружок“»999, который собирался в его квартире, в Бауэровом доме1000. Сохранились черновые записи под заглавием «Тартюф» – вероятно, наброски к докладу, который он готовил для выступления на заседании этого кружка1001.

Разносторонние познания в области мировой литературы выгодно отличали поэта от основной малообразованной массы беллетристов конца XIX века. В дневнике Ф. Ф. Фидлера имеется запись о поразившей немецкого поэта и переводчика феноменальной образованности молодого Мережковского:

Мы разглядывали иллюстрированный атлас Кённеке1002, и я был чрезвычайно удивлен его обширными познаниями в области литературы, причем отнюдь не поверхностными <…> Я невольно воскликнул: «Еще ни разу в моей квартире не звучало из уст русского писателя так много имен иностранных писателей, как сегодня». Он усмехнулся: «Да, в том, что касается иностранной литературы, русские писатели страшно необразованны»…1003

В этом смысле юный поэт принципиально отличался от того типа художника-«дилетанта», «необразованного», «стихийного таланта», который культивировался в литературных кружках 1880‑х годов1004.

Детское творчество Мережковского до сих пор не привлекало внимание исследователей. Большой корпус гимназических стихотворений (сохранилось более 250 законченных произведений, набросков и планов) до последнего времени не был опубликован (см. первую публикацию в разделе «Juvenilia»: II, 233–567). Действительно, эти наивные, эпигонские вирши не имеют эстетического значения. Сам Мережковский назвал их «детскими, жалкими стишонками»1005.

Однако детское творчество представляет интерес в связи с реконструкцией творческого пути Мережковского и выявлением источников будущих тем и идейных исканий писателя. Кроме того, эти произведения позволяют прояснить некоторые установки Мережковского-гимназиста, подвергшиеся ретуши в указанной «Автобиографической заметке» и мифологизации в поэме «Старинные октавы»1006.

Симптоматична тема первого стихотворения, которое было вписано в поэтическую тетрадь 1880 года (по памяти или с раннего и несохранившегося автографа) и датировано: «1879. Весною»:

Когда поэта вдохновенье

Охватит творческим огнем,

То явится вдруг чудно зренье

И мощна сила в нем.

и т. д. (II, 233)

Представление о вдохновении как о чуде преображения души и мира, близкое к представлению о поэзии и романтиков, и «неоромантиков»1007 1880‑х годов, претерпев ряд метаморфоз, займет существенное место в концепции Мережковского в дальнейшем. Судя по дате под текстом и авторской помете «Первое мое стихотворение», оно было написано Мережковским в четвертом классе, когда ему еще не исполнилось 14 лет. Таким образом, поэт был точен, указав в «Автобиографической заметке»: «Лет 13-ти начал писать стихи». Однако первое стихотворение указано здесь неверно:

Помню две первые строчки первого стихотворения:

Сбежали тучи с небосвода

И засияла в нем лазурь…1008

Процитированные строчки взяты из стихотворения «Розы» (II, 253), написанного во время первой поездки Мережковского в Ливадию летом 1879 года. Видимо, оно же упоминается в поэме «Старинные октавы» – в качестве «первого неумелого стиха» («хромой сонет о бледной розе чайной»), который был сложен «над рощами тенистой Ореанды» (II, 68, 69). В «Автобиографической заметке», следуя за текстом «Старинных октав», Мережковский повторяет свою ошибку.

В том, что «Розы» не первое произведение Мережковского, убеждает и сравнение поэтических текстов. Стихотворение «Розы», детское и подражательное, все же более профессионально сделано и имеет вполне литературное завершение, выдержанное, как и все стихотворение, в поэтике пушкинского стиха. Первый же текст до карикатурности неловок, а косноязычная невнятица последних стихов («Поют златые струны лиры вдохновенной. / Да будут всех грехов / И чудному поэту оставленье!..») наглядно показывает, насколько будущий поэт еще не владел поэтическим словом. Аберрация объясняется тем, что в эти