«Шел в комнату – попал в другую…». Статьи и заметки архивиста и комментатора - Ксения Андреевна Кумпан

балаганах на Масленой неделе ему отвратительны и воспринимаются как мир людского «уродства» и «безобразия». И наконец, центральное место в поэме занимает противопоставление образа матери и отца героя.

В какой мере этот идейный каркас деформирует отраженную в поэме реальную биографию Мережковского? Заметим, что некоторые «исправления» в эту картину Мережковский вносит в «Автобиографической заметке». Так, он смягчает оценку отца: «Мне теперь кажется, что в нем было много хорошего»964, снимает акцентировку отчужденности между детьми, указывая: «В детстве мы жили довольно дружно»965.

Сгущение мрачных красок можно отметить и в оценке гимназии, которая в поэме предстает как квинтэссенция мертвенной скуки и схоластики, как «духовная темница» и превращается в реальную темницу в одним из кульминационных эпизодов поэмы – в рассказе о «сыром, холодном карцере», куда «сторожа» за ничтожную провинность отвели гимназиста-Мережковского966. Однако иная картина обучения и обстановки в гимназии вырисовывается при знакомстве с гимназическими документами в фонде Мережковского, материалами архива Третьей гимназии, а также с опубликованными многочисленными воспоминаниями бывших ее учеников. В частности, эпизод с карцером оказывается поэтической фантазией, как несправедливыми оказываются и оценки некоторых учителей и описание казарменной обстановки, муштры и особого казенного духа alma mater Мережковского967.

Спасение от безотрадной жизни лирический герой поэмы видит в поэтическом творчестве – «от всех скорбей лекарство». Эпитеты Музы («гонимая, отверженная») в «Старинных октавах», по всей видимости, относятся к позднему творчеству Мережковского. Что же касается его детских опусов, то и в семье, и в гимназии не только знали, но и поощряли его поэтические занятия. В «Автобиографической заметке» поэт указывает, что отец гордился его стихами, «отдавал их переписывать и показывал знакомым»968. Сохранились две толстые, большого формата тетради с переписанными каллиграфом детскими стихотворениями, одна из которых к тому же была литографирована и, вероятно, существовала не в одном экземпляре969. Именно отец был инициатором знакомства Дмитрия-старшеклассника с Ф. М. Достоевским, к которому повез сына, чтобы услышать компетентное суждение о стихах юного поэта970.

Что касается гимназии, то в поэму «Старинные октавы» не попали портреты именно тех учителей, занятия у которых повлияли на интеллектуальное развитие и интересы Мережковского. Они не вписывались в нарисованную картину, не встраивались в дуальную оппозицию.

Судя по сохранившимся гимназическим тетрадям средних и старших классов971, а также отметкам в аттестате зрелости, именно в гимназии проявились гуманитарные склонности поэта. Его знания были особо отмечены словесником. По русскому языку и литературе он имел одну из немногочисленных пятерок972. Как нам представляется, именно учитель словесности, Александр Дмитриевич Мохначев (1840–1912)973, сыграл существенную роль в становлении литературных склонностей любимого ученика.

Об этом учителе Мережковский упоминает в «Автобиографической заметке»:

Тогда же написал первую критическую статью, классное сочинение на «Слово о полку Игореве», за которое учитель русского языка Мохначев очень хвалил меня и поставил пятерку. Я чувствовал такую авторскую гордость, которой потом уже никогда не испытывал974.

Встреча с бывшим «словесником» зафиксирована в «Записной книжке» Мережковского за 1891 год; из этой записи явствует, что учитель был в ту пору молод и либерален975. Его портрет сохранился в мемуарах бывших учеников Третьей гимназии. Вот каким он предстает в воспоминаниях Бориса Ордина, учившегося на год позже Мережковского:

Талантливым и начитанным в русской словесности был преподаватель русской литературы Александр Дмитриевич Мохначев <…>. Высокого роста, с умным и смелым, часто насмешливым, по отношению к ученикам выражением лица и карих глаз, слегка коверкавший букву «Л» – он восхищал воспитанников своим мастерским чтением русских классиков. Он часто опаздывал на уроки, и не редко, предпочитая чтение хорошего автора слушанию плохих ответов, сдавался на наши просьбы и читал нам отрывки, то из Гоголя, то из Тургенева и других – вызывая восторженный смех класса976.

Другой выпускник отмечал, что его уроки словесности «доставляли» ученикам «истинное наслаждение»977.

Мохначев закончил ту же самую Третью гимназию, где учителем словесности в ту пору был В. Я. Стоюнин. Образ этого выдающегося педагога и его манера общения с учениками, «его светлая личность» повлияли на выбор многими из них педагогического поприща978. Известно, что Стоюнин вел занятия совершенно особенным образом: он, например, задавал ученикам домашние сочинения – а потом всем классом разбирал их на уроках979, пользовался свободой в выборе изучаемых произведений и авторов, в частности настаивал на необходимости ввести в программу современных писателей980, а главное поощрял тягу учеников к поэтическому творчеству981.

Если предположить, что Мохначев следовал по стопам своего учителя, то фразу в «Автобиографической заметке» о похвале «первой критической статьи» будущего публициста и критика можно прочитать как разбор перед всем классом сочинения Мережковского. Кроме того, как и Стоюнин, Мохначев пользовался свободой и самостоятельностью в выборе тем, и для сочинений, и для своих лекций. Но что особенно важно, Мохначев, по всей видимости, унаследовал от Стоюнина желание поощрять учеников к творчеству и устанавливал доверительные отношения с юными поэтами. Во всяком случае, он не только знал о том, что Мережковский пишет стихи, но и сделал его в старших классах своего рода школьной знаменитостью. Об этом свидетельствуют воспоминания того же Ордина:

Очень громка была слава «золотого пера», окружавшая Д. С. Мережковского, воспитанника LVI выпуска (1883 г.). Он был одним из немногих, почти единственный успевший вызвать полное одобрение А. Д. Мохначева, который верно и скоро оценил его литературное дарование982.

Об этом же упоминает М. А. Лятский, первый биограф поэта, который ссылаясь на устные воспоминания соучеников Мережковского, писал:

Товарищи по гимназии знали, что Мережковский пишет стихи, что у него их целые тетради, но сам он крайне неохотно распространялся о своем сочинительстве и только после настоятельных просьб соглашался читать свои произведения на ученических собраниях983.

Здесь же Лятский, со слов тех же учеников, отмечает, что за Мережковским закрепились клички Поэт и Мечтатель984.

Кажется неслучайным, что имя Мохначева в «Автобиографической заметке» появилось сразу после рассказа о начале поэтического творчества. Можно с большой долей вероятности предположить, что именно Мохначеву принадлежат критические замечания почти к каждому стихотворению на указанном литографированном сборнике избранных детских стихотворений Мережковского985. Среди этих замечаний имеются пометы, указывающие на стилистические неловкости и нарушение ритмики. Схемы редких размеров, которые собирается использовать юный поэт, часто встречаются в поэтических и черновых тетрадях. К экспериментам с редкой просодией относится, например, пятое стихотворение в цикле «Весной» (II, 518–520), – написанное двустопным хореем с дактилической клаузулой, а также неудачный эксперимент с сонетной формой – стихотворение «Ночь» (II, 339). Стоит напомнить, что в дальнейшем Мережковский был признанным мастером сложной классической строфической формы: для поэм это будет редкая семистишная строфа и октава, сонетную форму и терцины он использует для оригинальной лирики и в переводах, например, из Петрарки и Данте986.

Скажем еще два слова о гимназических занятиях, в частности об уроках истории. Их вел у Мережковского знаменитый историк-педагог Я. Г. Гуревич. Он перешел в Третью гимназию в 1875 году и преподавал у Мережковского с пятого класса987. Мережковский имел у него твердую четверку, а в последнем классе за вторую четверть даже пятерку.

С пятого класса в гимназии начиналось углубленное изучение истории Древней Греции и Рима по учебнику самого Гуревича988. Один из выпускников гимназии вспоминал о его занятиях:

Его уроки проходили с большим интересом; он внушал желание расширять знания чтением пособий по своему предмету и нередко обращал уроки в чтение выдающихся сочинений по истории989.

Именно Гуревич, по воспоминаниям