«Шел в комнату – попал в другую…». Статьи и заметки архивиста и комментатора - Ксения Андреевна Кумпан

ранние годы именно стихотворение «Розы» Мережковский считал наиболее удачным своим произведением. Оно было переписано каллиграфом на первых страницах тетради избранных литографированных стихотворений1009, и именно его автор впервые попытался опубликовать, отправив в конце 1879 года в редакцию «Живописного обозрения», где оно, однако, опубликовано не было1010. Неудивительно, что «Розы» более всех детских стихотворений запомнились Мережковскому.

Отметим еще одну неточность в «Автобиографической заметке»: здесь ошибочно указана дата первой публикации – 1882 год, равно как и ее исправление С. А. Венгеровым – на 18811011. Неверно была указана дата и в разговоре с Ф. Ф. Фидлером, который пометил в дневнике: «…его первое стихотворение появилось в печати (во „Всемирной иллюстрации“), когда ему было тринадцать лет»1012. На самом деле дебют Мережковского состоялся в октябре 1880 года (когда поэту было 15 лет) публикацией стихотворения «Тучка» в том же журнале А. К. Шеллера-Михайлова «Живописное обозрение», куда было ранее послано стихотворение «Розы».

Все эти ошибки говорят о том, что для зрелого Мережковского и литературный дебют, и указание первого стихотворения не имели принципиального значения. Как известно, к 1913 году (год написания «Автобиографической заметки») весь первый поэтический этап творчества оценивался им как маргинальный. Что же касается гимназических стихотворений, то к ним он относился с нескрываемой иронией, назвав «восторженной чепухой» (в «Старинных октавах») и «детским лепетом» (в инскрипте на подаренной Фидлеру тетради1013).

Однако в юные годы к своим поэтическим занятиям Мережковский относился более чем серьезно: он видел в них смысл своей жизни. Об этом свидетельствует его необычайная творческая продуктивность. На это же указывают и его авторские амбиции, желание видеть свои произведения в печати. И наконец, о серьезности его отношения к поэтическому труду говорят и честолюбивые мечты, и мучительные сомнения в таланте и правомерности своих притязаний, нашедшие отражение в сохранившихся детских дневниковых записях.

Я чувствую, что пошлая жизнь гасит во мне тот огонек, который, может быть, тлеет в моей груди. Но я вовсе не уверен в своем таланте: может, это пустая глупость, может, я сам через несколько лет буду над ней смеяться! Но зачем же тогда эти дивные мгновения, когда слезы наполняют мои очи, когда я всем умом порываюсь воплотить тот призрак, который передо мною восстает в таинственном ореоле фантазии; зачем я с таким болезненным прилежанием приискиваю слова, чтобы выразить этот аромат поэзии, который я иногда ясно чувствую. Я себя слишком мало знаю, и очень возможно, что обманываю. Это глупый бред мальчишки, взбалмошного громким словом славы!! Увы! Может быть… Но все же я с собою стараюсь быть как можно откровеннее! —

записывает он в конце 1879 года в первой стихотворной тетради1014. А в старших классах Мережковский уже был твердо уверен, что «всю свою жизнь <…> все свои силы» посвятит «литературе», мечтая, «но не смея сказать», что посвятит их именно «поэзии»1015. Мысль о поэтическом призвании звучит и в детских стихотворениях:

Но я благословляю Провиденье,

Вложившее святой огонь мне в грудь,

Пусть я молчу на пошлое презренье,

Но знаю я начертанный мне путь.

(«Дума»; II, 250)

Существует и еще одна неточность в характеристике автором своего детского творчества. В автобиографии Мережковский отмечает, что подражал «Бахчисарайскому фонтану». Зависимость отроческой музы от Пушкина подчеркивает он и в «Старинных октавах» («Я Пушкину бесстыдно подражал…» – II, 69). Между тем, возвести всю его детскую поэзию к одному «байроническому» Пушкину было бы неверно1016. Раннее творчество – при всей его несамостоятельности – полигенетично. И первым поэтом, инспирировавшим лавину поэтических замыслов, был Лермонтов. О своем увлечении Лермонтовым именно в возрасте «12–13 лет» Мережковский писал в знаменитой статье о поэте: «Я <…> учил его. Переписывал „Мцыри“ тщательно <…>, и мне казалось, что эти стихи я сам сочинил. Пушкина я тогда не любил…»1017 Стихотворением «Лермонтову» открывается первая поэтическая тетрадь Мережковского 1879 года, где описывается восторженное, молитвенно экзальтированное состояние героя от знакомства с поэзией предшественника; сам же Лермонтов здесь дважды именуется «гением», а также «демоном», «титаном» и «страдальцем», а его «мощный» ум противопоставлен «робкому и осторожному» сердцу и «ничтожному» уму автора (II, 234). Реминисценции и отсылки к творчеству Лермонтова особенно часто встречаются в поэтических тетрадях 1879–1880 годов1018. Для примера можно привести эпиграф к стихотворению «Раба» («Ликует буйный Рим») и такие стихи, как «Бывают дни мрачнее ночи…», «Сорванный с ветки родимый листок…», «Неведомый, но милый…», «Чаша наслаждения», «Итак, прекрасен твой покой…», «Души иль тела злой недуг…», «Былых тревог, былых страстей…», «Но голос дерзкий человека…», «С землей и с небом примиренья…», «Ангел смерти», «Терновый венец» (рифмующийся со словом «певец») и пр. Необузданные страсти, декларируемые в этих самых ранних стихотворениях1019, кровавые сюжеты мести и рока и воспроизведение особенностей мусульманского менталитета в крымских легендах и переложениях Корана1020 хоть и имеют общеромантический генезис, но при обилии реминисценций из Лермонтова и использовании его ритмики явно обнаруживают свой ближайший источник. В стиле Лермонтова в тетради имеются автокомментарии, например, к стихотворению «Однажды помню, ты нетерпеливо…» (II, 275): «Написано, когда я слышал одну грустную мелодию, пропетую в соседней комнате неизвестным голосом. Впрочем, я думаю, что этой мысли никто не поймет»1021. Влиянием любимого поэта можно объяснить перевод того самого стихотворения Гейне из «Книги песен» («В полночных краях одиноко…» – II, 297), которое вошло в сознание русского читателя в переводе Лермонтова («На севере диком…»). Сюда же можно отнести и лермонтовские названия стихотворений («Русалка» – дважды; «Утес», «Дума», «Благодарю», «Завещание», «Еврейская мелодия»1022 и др.). Зараженными именно лермонтовскими коннотациями оказываются здесь и образы угрюмых скал, утесов, Казбека, демонов, бурь, кинжалов, стали, мятежного желанья и т. д. И наконец, маркированной оказывается просодия (размеры и интонации) стихотворений, написанных то размером «Трех пальм» (легенда «Утес» – II, 266–267), то размером «Воздушного корабля» («Всадник-исполин» (II, 272–273); мотив императора также вызывает в памяти «Ночной смотр» Жуковского, но чаще всего размер «Мцыри» (или «Боярина Орши»): см. начальный отрывок поэмы «Боярин Матвей», у чернового наброска которого нарисована метрическая схема четырехстопного ямба с мужскими окончаниями и пометой: «как Мцыри или Орша»1023, а также поэмы «Старый замок» (II, 238–239) и «Падшее дерево» (II, 254–255) и два байронических отрывка на тему узника – «За мной закрыл тюремщик дверь…» (II, 279–280) и «Преступник» (II, 504–506), – отсылающие в равной мере к «Мцыри» и «Шильонскому узнику» в переводе Жуковского.

Что же касается подражаний Пушкину, то его влияние чувствуется прежде всего в крымских стихотворениях, в основном посвященных описанию экзотической южной природы1024. Кроме мотивов «южных поэм» в произведениях, посвященных Тавриде1025, явно «пушкинскими» были стихотворения, отсылающие к «Вакхической песне»1026, к антологической поэзии1027, идиллиям1028 и посланиям к друзьям1029, где используются многочисленные атрибуты «легкого стиха». В некоторых текстах бросаются в глаза отдельные элементы пушкинской поэтики. Так, в поэме на историческую тему Мережковский воспользовался размером и строфикой «Песни о вещем Олеге» («Пирует с опричниной царь Иоанн…», см.: «Дочь боярина Матвея», II, 307), а в стихотворении «Толпа и поэт» (II, 419) – драматической формой пушкинского текста «Поэт и толпа».

Однако образная система и ритмика большинства стихотворений – это общая топика романтической поэзии начала XIX века. Так, размеры и образы из поэзии Жуковского (например, образ Геспера, накидывающего покрывало1030, восходящий к стихотворению «Ночь», или стихотворение «Романс» (II, 278), написанное размером «Алины и Альсима») сочетаются здесь с эпиграфами и цитатами из И. И. Козлова («Знаком и мил мне тихий звон / Как прежде грудь волнует он»1031), Н. М. Языкова («Не лобызай сахарных уст порока / И не проси, и не ищи наград»1032), Д. В. Веневитинова («Теперь гонись за жизнью дивной / И каждый миг в ней воскрешай…»1033) и др.

Этот свод мотивов по большей части относится к самым