«Шел в комнату – попал в другую…». Статьи и заметки архивиста и комментатора - Ксения Андреевна Кумпан

«бедному» Мережковскому жилось тогда «невесело». В дальнейшем любовь-вражда перерастает в каритативную любовь и переходит в близость интеллектуальную и «метафизическую». Мережковский с годами становится более замкнутым и отвлеченным, что особенно проявляется после выхода супругов на общественную арену (организация религиозно-философских собраний). Неблизкое окружение, в которое они попадают, склонно было обвинять Мережковского в черствости, равнодушии и эгоизме, а Гиппиус, поведение которой становится на публике откровенно эпатирующим, – в утонченном разврате и «дьяволизме». Таким образом, супруги делаются притчей во языцех в столичных литературных кругах. Между тем к началу 1900‑х годов они становятся ближайшими единомышленниками в религиозно-философских вопросах и в социально-политических оценках, отстаивая общее «дело», и «являли внутренне контрастную, но на редкость цельную пару»1177.

Однако в конце 1880‑х – начале 1890‑х они мало напоминали те шаржированные декадентские фигуры, которые запечатлены в воспоминаниях многих мемуаристов (пожалуй, гротескней всего – у Андрея Белого). В речах юного Мережковского Гиппиус отмечала особую заразительную веселость, детскую насмешливость, молодую живость и образность, увлекавшую все молодое общество, группировавшееся вокруг них как на Кавказе, так и в Петербурге. Сама же Гиппиус тогда еще не играла придуманных ею ролей «наивной гимназистки» и «декадентской мадонны». Она была просто по-детски непосредственной, «без удержу резвой» и жизнерадостной «прехорошенькой девочкой <…> c длинной русой косой, наивной», хоть и «кокетничающей своей молодостью»1178, и всем этим сразу пленила старших друзей Мережковского – С. А. Андреевского и А. Н. Плещеева, ставших ее наперсниками1179. Молодые супруги окунулись в столичную культурную жизнь и устраивали у себя журфиксы, на которых в эти годы, по воспоминаниям современника, «бывало молодо, литературно, и как-то декадентски весело и странно»1180. А после переезда в дом Мурузи их салон становится самым известным в Петербурге. И оба они с первых дней целиком отдались литературной работе.

Вскоре после свадьбы Мережковскому пришлось испытать сильнейшее нравственное потрясение: 20 марта 1889 года умерла его мать. Гиппиус подчеркивала, что с этой смертью «что-то в корне изменилось в Дм<итрии> Сер<геевиче>»1181. Сам Мережковский это событие считал одним из важнейших, повлиявших «на внутренний ход его развития»1182. Второй причиной мировоззренческого сдвига, совершившегося в нем к началу 1890‑х годов, была тяжелая болезнь жены, которую она перенесла летом – осенью 1890 года. Доктор, диагностировавший «воспаление мозга», сказал, что «надежды нет», и, по воспоминаниям Гиппиус, «Д<митрий> С<ергеевич> совершенно потерял голову»1183. «Смерть матери, болезнь жены и некоторые другие тяжелые обстоятельства моей личной жизни были причиной того религиозного переворота, который я пережил», – писал Мережковский в автобиографии1184.

Что касается литературной деятельности, то с 1888 года Мережковский начал писать и печатать в журналах критические опусы, которые сразу привлекли внимание литературного окружения. За три года (с конца 1888 по конец 1891 года) он опубликовал десять статей. Идеи и образы некоторых из них перекликаются с поэзией «Символов», например, работа над статьей «Руссо»1185 находит отражение в писавшейся в это время драме «Сильвио» («Возвращение к природе»): ее главный герой – ипостась «естественного человека».

По статьям можно проследить, как Мережковский постепенно освобождается от посылок позитивистской философии и тенденциозной критики и начинает использовать элементы того метода, который он сам позже назовет «субъективно-художественным». Наибольший позитивистский настрой ощущается в статье «Дон Кихот и Санчо Панса»1186, однако рудименты тенденциозной критики еще четко проступают и в литературных статьях о Чехове1187, Флобере1188 и Короленко1189. И в то же время в них уже встречаются элементы импрессионистической критики, фиксирующие читательские впечатления и переживания, вводятся (правда, еще очень осторожно) со знаком плюс понятие «мистические чувства» (в чеховском описании природы) и мотив религиозного служения искусству (у Флобера), говорится о «поисках новой веры» (в рассказах Короленко) и дается отпор современной тенденциозной критике. И тем не менее в наиболее ранней из них – в статье о Чехове – по-прежнему, в традициях «старой критики» «идеал служения красоте» оправдывается с позиции «пользы», а ее завершающий пассаж (размышления о двух типах деятельности) выдержан в духе рутинной публицистической риторики того времени. Кроме того, отвергая извне навязанную «тенденцию», то есть утилитарно-«направленческий» подход к художественному тексту, Мережковский не отрицает тенденцию вообще и находит в произведениях Чехова и Короленко некую «органическую», «бессознательную тенденцию», которая не вредит художественной сущности рассказов. И несмотря на эту двойственность позиции, в лучших статьях – о Короленко, Гончарове, Достоевском и Майкове1190 – уже проявляется тот новый эстетический (связанный с характеристикой художественных приемов писателя) и идейно-психологический, интимно-проникновенный анализ, который дает возможность выявить специфику подхода того или иного писателя к описываемым объектам и вместе с тем сделать объект критики близким автору и отвечающим на самые болезненные вопросы современности.

Весной 1891 года Мережковский создает первое художественное произведение в прозе – рассказ «Пророк»1191. Сюжет его построен на противопоставлении двух типов любви к женщине – «братской» и чувственной. Проповедником первой является студент Строев. Если вспомнить свидетельства современников, что юная чета Мережковских считала «пошлостью брачную половую связь»1192, то можно было бы видеть в рассуждениях Строева о любви выражение мыслей самого автора. Но представляется любопытным, что в финале новеллы теория «братской» любви между мужчиной и женщиной оказывается несостоятельной1193; это говорит о далеко не однозначной оценке автором подобных установок в эти годы.

Весной 1891 года Мережковские совершили первую поездку в Италию, а также заехали (по приглашению Плещеева) в Париж, где произошло серьезное знакомство с «новой» поэзией, современной живописью, культурой кабаре. Парижские впечатления находят отражение в поэме «Конец века», а впечатления от Италии – в цикле итальянских стихотворений второго сборника. Но в полной мере они проявятся в творчестве поэта следующего периода.

В Венеции произошла встреча с А. П. Чеховым и А. С. Сувориным. Краткое сближение с маститым издателем способствовало выходу в свет второго поэтического сборника Мережковского, а установившиеся отношения с Чеховым в определенной мере спровоцировали развитие их полемики, появление в их «культурном споре» личного элемента, нашедшего, с точки зрения современного исследователя, отражение в творчестве новеллиста и в критике и мемуарах Мережковских1194. Но для нас наиболее интересными представляются темы их бесед, пунктирно вырисовывающиеся в крайне лаконичных записях собеседников. С Чеховым поэт обсуждал те «роковые вопросы», которые звучат уже в его ранней лирике, в частности проблему теодицеи. В таком ключе можно расшифровать воспроизведенный через семнадцать лет в статье «Асфодели и ромашки» диалог, где поэту принадлежат слова о «слезинке замученного ребенка, которую нельзя простить». Любимой цитатой из «Братьев Карамазовых» здесь намечается тема поисков аргументов для оправдания Бога и Божьего мира, в котором царствует страдание невинных и смерть.

Я был молод, – вспоминал Мережковский в той же статье, – мне все хотелось поскорее разрешить вопросы о смысле бытия, о Боге, о вечности. И я предлагал их Чехову как учителю жизни. А он сводил на анекдоты да на шутки1195.

Еще одна тема была болевой точкой размышлений Мережковского именно в эти годы. В записной книжке Чехова имеется краткая запись: «Вечером разговор с Мережковским о смерти»1196. Возможно, речь шла о путях преодоления страха смерти, поскольку именно эта мысль преследовала тогда поэта. Следует подчеркнуть, что с экзистенциального переживания метафизического ужаса смерти и мучительных поисков путей преодоления его начались его религиозные искания, а позже возникла идея физического преодоления смерти. Сотериологический аспект венецианских бесед зафиксирован в статье Мережковского «Национализм и религия», в которой он вспоминает разговор с Сувориным и Чеховым в соборе Святого Марка о бессмертии1197.

Можно представить, насколько поэт был погружен в эти размышления и насколько они его мучили в это время, если он отважился говорить о них со столь неподходящими собеседниками. Об этом же свидетельствуют и письма Плещеева, написанные летом 1891 года, во время совместной жизни с Мережковскими во Франции. Совершенно не склонный к метафизическим беседам Плещеев с раздражением сообщал, что его гость «не может ни гулять, ни есть, ни пить без того, чтобы не