Его версия дома - Хантер Грейвс

был у меня во рту, запах нас обоих — в ноздрях. Я посмотрел на палец, испачканный смесью её смазки и моей спермы, и медленно поднёс его к её приоткрытым губам. Аккуратно, как причастие, протолкнул палец ей в рот, размазав липкую субстанцию по языку.

— Боже, — прошептал я, голос сорвался. — Я сейчас расплачусь.

В груди сжалось что-то горячее и болезненное, подступив к горлу. Слишком чисто. Слишком правильно. Слишком моё.

— Звал?

Голос сзади был обыденным, низким, без интонации. Без стука, без предупреждения.

Я не обернулся. Продолжал смотреть на Кейт, на своё семя на её лице.

— Угу, — хрипло отозвался я, вынимая палец из её рта. Облизал его и медленно повернулся.

Кертис стоял в дверях, его фигура заполняла проём. Лицо, изрезанное шрамом, было пустым. Его глаза, холодные и тяжёлые, провели быстрый, безошибочный маршрут: мои запачканные брюки, мои руки, затем — Кейт. Её испачканное лицо. Раздетое, зафиксированное тело. Следы моих пальцев на её коже. Мне не нужно было ничего объяснять. Его взгляд, как сканер, считал всю картину целиком за долю секунды.

— Блять, Коул... — вырвалось у него, но это не был вопрос или осуждение. Это был низкий, уставший выдох, полный того самого старого, гнетущего знания. Знания о том, на что я способен. И о том, что он уже здесь, а значит, снова в этом участвует.

Он не стал ждать ответа. Не стал читать нотаций. Его лицо снова стало непроницаемым. Он просто двинулся к умывальнику, обработал руки, с характерным щелчком натянул стерильные перчатки и уже через мгновение склонился над ней, начав первичный, беглый осмотр — проверяя пульс, зрачки, состояние кожи. Его движения были быстрыми, точными, абсолютно профессиональными и бездушными. Он делал свою работу.

Он начал с ее тела, задрав футболку так высоко, что обнажил всю грудь и живот. Его движения были быстрыми, выверенными, но когда его взгляд скользнул мимо её тела к её лицу, он замер. Его лицо, обычно каменное, исказила гримаса чистого, глубокого отвращения.

— Фу, нахуй... — вырвалось у него сквозь стиснутые зубы. Голос был низким, насыщенным такой глубокой, органической брезгливостью, что это кольнуло меня даже сквозь моё опьянение. — Протри ей лицо. Я зарекся, что не буду больше в жизни трогать твою сперму. Даже в перчатках!

Он отвернулся, но не для того, чтобы взять инструмент. Он стоял, сжав кулаки, и его плечи дёргались от подавленной тошноты. Когда он заговорил снова, слова вылетали тихо, сдавленно, будто их вытаскивали клещами из самой тёмной ямы памяти.

— Мне хватило на всю жизнь, когда ты решил трахнуть тот полуразложившийся труп Сары в Кабуле, а мне потом пришлось выскабливать из неё твоё «достояние» и жечь всё дотла, чтобы твоего ДНК не нашли в комиссии. До сих пор этот запах гнилой плоти и хлорки мне снится. Так что убери свою плоть с её лица. Сейчас.

В комнате повисла тишина, густая и тяжёлая. Даже для меня, привыкшего ко всем его тёмным углам, это было жестоким, слишком откровенным напоминанием. Сара. Да, было дело. Та самая «ошибка», что чуть не стоила нам всего. И он, мой брат, моя правая рука, мой личный гробовщик, вычистил тогда последствия моего помешательства. Как всегда.

На секунду его отвращение, такое живое и старое, пробило броню моей эйфории. Я посмотрел на Кейт, на своё семя, засыхающее на её щеке, и внезапно увидел не символ обладания, а именно то, о чём он сказал — грязь. Пятно. На ней.

— Чувствительный ты у меня, — пробурчал я, но всё же взял влажную салфетку. Я подошёл к Кейт и стал вытирать сперму с её щеки, губ, век. Делал это медленно, почти нежно, снимая с неё последние следы моего минутного животного ослепления. — Видишь? Чисто. Как новенькая. Твои священные перчатки в безопасности.

Я выбросил салфетку и повернулся к нему. Его лицо всё ещё было искажено. Но теперь в его глазах, помимо брезгливости, читалось что-то ещё — предостережение. Не словесное, а глубинное. Напоминание о той цене, которую он уже платил за мои «увлечения». И о том, что эта, новая, может потребовать от него ещё большего.

Я кивнул, как будто принимая это негласное условие.

— Осматривай. И забудь про Сару. Это другое. Она живая. И она... особенная.

Он тяжело выдохнул, некоторое время молча смотрел на меня, а потом, безмолвно, всё же надел новые перчатки и подошёл к креслу, чтобы продолжить работу. Но напряжение в воздухе не исчезло. Оно висело между нами, как призрак той самой сожжённой в печи девочки.

— Ну что, доктор? Годная? — спросил я, возвращая нас к делу.

Он тяжело вздохнул, и его плечи опустились под тяжестью неизбежности.

— Анатомически в норме. Для её параметров всё… функционально. Царапину зашью. — Он сделал паузу, и следующую фразу выдавил наружу, как признание в соучастии.

Затем он добавил то, от чего меня парализовало.

— Только похоже... она невинна. Определить это наверняка нельзя, но такое чувство, что гимен не поврежден. Всё выглядит... нетронутым.

Гул в ушах заглушил всё — тиканье часов, собственное дыхание. Я уставился на него, потом медленно, очень медленно перевёл взгляд на неё. На её спящее лицо. На её тело, всё ещё распростёртое на кресле.

Невинна.

Слово прозвучало не как медицинский термин. Оно прозвучало как гонг, отозвавшийся в каждой пустой зале моего существа. Это было не просто отсутствие опыта. Это было... совершенство. Абсолютная, нетронутая чистота. Та самая, которую я искал, но уже почти не надеялся найти в этом прогнившем мире.

Внезапно всё обрело новый, ослепительный смысл. Её тревожность, её отстранённость, её неумение постоять за себя — это были не недостатки. Это были стены. Стены, охранявшие сокровище. И она принесла его мне. Доверчиво, сама того не зная.

Во рту пересохло. Сердце забилось с такой силой, что я почувствовал его удары в висках. Это было больше, чем я мог себе представить. Больше, чем я смел надеяться.

Я заставил себя сделать шаг к нему. Голос, когда я заговорил, был чужим, натянутым от сдерживаемой бури внутри.

— Ты... уверен? — спросил я, и это был не вызов. Это была мольба о подтверждении чуда.

Кертис смотрел на меня, и в его усталых глазах промелькнуло что-то вроде... жалости. Не к ней. Ко мне.

— На сто процентов без её согласия и аппаратуры — нет. Но признаки... да. Всё указывает на это. — Он отвернулся, снова потянувшись к инструментам, чтобы начать накладывать швы на лоб. — Поздравляю, Коул. Ты нашёл единорога.

Пока я погружался в водоворот собственных мыслей, пытаясь ухватиться