Его версия дома - Хантер Грейвс

увидеть, куда мы идём, но он мягко, но неумолимо прижал моё лицо к своему плечу. Я могла только чувствовать: холодный воздух нового коридора, запах старой пыли и чего-то ещё… медицинского, сладковатого. Как в кабинете у стоматолога.

Он остановился перед дверью. Не массивной дубовой, а лёгкой, белой, с маленьким окошком наверху. Щёлкнул замок. Он толкнул дверь, и мы вошли.

Комната была маленькой, почти пустой. В центре — кушетка с клеёнкой. Медицинский столик с лотком. Полка с пузырьками и коробками. И окно с решёткой, через которое падал тусклый свет уличного фонаря.

Это была не спальня. Это было что-то вроде… изолятора. Или процедурной.

Всё остаточное тепло от воды, от ужина, от его слов испарилось, сменившись леденящим, пронзительным ужасом. Химическая вата в голове вдруг пронзилась острой, кристально ясной мыслью.

Это неправильно. Это совсем неправильно.

Я попыталась отстраниться, вырваться, но мои мышцы не слушались. Я была тряпичной куклой в его руках.

— Нет, — хрипло выдохнула я. — Пожалуйста…

— Тс-с-с, — он прижал палец к моим губам, заглушая протест. Его лицо в полумраке было серьёзным, почти скорбным. — Тебе нужен покой, Кейт. Настоящий, глубокий покой. И я дам его тебе. Я обещал позаботиться. И я сдерживаю обещание. Всегда.

Он подвёл меня к кушетке. Его движения были методичными, точными. Как у хирурга, готовящего пациента к операции. Он усадил меня, и его руки на моих плечах были тяжёлыми, как гири.

— Ложись, — сказал он тихо, и в его голосе не было места для обсуждений.

Я посмотрела в его глаза — голубые, ясные, и всё тепло, всё подобие заботы, что светилось в них за ужином, будто вымерло разом. Осталась лишь плоская, холодная поверхность. Не пустота, а нечто хуже — полная концентрация, от которой кровь стыла в жилах. Он больше не играл. Не убеждал. Он просто смотрел на меня, как на задачу, которую предстоит решить.

И затем, пока этот взгляд пригвождал меня к месту, пока я застыла в параличе между ужасом и химическим туманом в голове, я услышала звук. Не громкий, не грубый. Почти деликатный.

Это был лёгкий, скользящий шуршащий звук — совсем не похожий на металлический щелчок замка или звяканье инструментов.

Это был звук расстёгиваемого ремня.

Неуверенный, нежный, будто он делал это не спеша, одной рукой, не отрывая от меня этого ледяного, изучающего взгляда. И в этой обыденности, в этой тихой, бытовой детали на фоне его абсолютно бесчеловечного выражения, крылся такой невыразимый, леденящий душу ужас, что мир сузился до этой одной точки.

До этого звука. И до понимания, что сейчас начнётся то, после чего ничего уже не будет прежним.

ГЛАВА 25. ЧИСТОТА

Коул

«Самый страшный грех часто начинается с ощущения святости совершаемого.»

— Джон Арден.

Холодный свет операционной лампы выбеливал её кожу до фарфоровой хрупкости, превращая живую плоть в идеальный объект. Я смотрел на неё, на мою Кейт, распростертую на гинекологическом кресле с мягкими, но неумолимыми фиксаторами на запястьях и лодыжках — для её же безопасности, разумеется, чтобы не упала во сне. Моя футболка на ней, была задрана до самого низа грудной клетки, обнажая плоский живот и тот изгиб таза, который с биологической точки зрения был создан для одного. Под тканью не было ровным счётом ничего. Это открытие, сделанное мной минуту назад, всё ещё жгло сознание кислотным восторгом. Она пришла ко мне пустая. Готовая. Даже не подозревая об этом. Хорошая, чистая девочка.

Воздух в стерильной комнате пахнет антисептиком и чем-то ещё — её собственным, тёплым, сладковатым запахом, который пробивается сквозь химическую чистоту. Этот контраст сводит с ума. Я стоял над ней, и моё тело, предательское и требовательное, откликалось на эту картину первобытной, унизительной яростью. Член, тугой и болезненный, будто налитый свинцом, отчаянно пульсировал в тесном пространстве брюк, требуя немедленного, грубого присвоения. Но я сжал кулаки до хруста в костяшках, впиваясь ногтями в ладони. Боль была якорем. Я не стану животным. Не здесь. Не сейчас. Это — таинство.

Моя рука нащупала в кармане ткань. Её трусики. Маленькие, ничтожные, пропитанные историей сегодняшнего дня — потом, адреналином, пылью площадки, её страхом перед прыжком и липким ужасом падения. Они были материальным свидетельством её старой, грязной жизни.

Я опустился на вращающийся табурет перед креслом, и моя рука сама потянулась к ширинке. Освободив себя, я обхватил член, уже липкий от предсеменной жидкости, и сдавленное рычание вырвалось из моей груди. Другая рука, всё ещё сжимая её белье, прижала эту влажную, пахнущую ею ткань к носу и рту.

— Вот… вот так… — я задыхался, двигая кулаком вдоль всей длины, грубо, без изысков, глядя на то, что было передо мной. — Блядь, Кейт… ты даже не знаешь… не знаешь, какую святую грязь ты принесла в мой дом…

Я не сводил глаз с её лона. Свет лампы отражался в каплях прозрачной смазки, выделявшейся из её неподвижного, безвольного тела. Её плоть реагировала, даже когда разум отключён. Готовилась. Это было прекрасно.

Я бросил тряпку, уже не в силах терпеть. Обеими руками я раздвинул её половые губы, обнажив розовую, блестящую плоть. И тогда я приник к ней ртом.

Это не было лаской. Это был акт поглощения, исследования, опознавания своей собственности на вкус. Я водил языком по каждой складке, вылизывал её сок, впитывая её чистый, незамутнённый химией вкус, солоноватый и сладковатый одновременно. Я сосал её клитор, пока челюсти не свела судорога, я вгонял язык глубже, пытаясь проникнуть в самую суть, выскрести, вылизать начисто, пометить каждую клеточку своим слюнями.

Всё это время моя рука яростно работала между моих же ног, ритм дрочки совпадал с ударами сердца, отдававшимися в висках оглушительным гулом. Мир сузился до этого треугольника: её беззащитное тело, мои жадные губы и моя кулак, сжимающий мою же плоть в последнем, унизительном и всепоглощающем усилии обладания.

— Кончаю… — хрипло простонал я в её кожу. — Кончаю на тебя… моя… моя девочка… — хрипло простонал я в её кожу.

Опустошение длилось мгновение. Его тут же сменила новая, острая волна одержимости. Я встал и подошёл к её лицу. Безмятежному. Чистому. Это требовало исправления.

Она лежала, слегка запрокинув голову, губы приоткрыты в беззвучном вздохе. Я обхватил свой ещё пульсирующий член и выжал из него густые капли прямо ей на губы. Они скатились по подбородку, растеклись по щеке, затекли в складку у носа. Несколько капель упало на веки. Прекрасная. Помеченная. Осквернённая и вознесённая.

Я отпустил себя, позволяя увянуть, и глубоко выдохнул. Вкус её