В стане врагов. Воспоминания о работе в советском правительстве в 1918 году - Аркадий Альфредович Борман

государственного хозяйства. Его имя было известно во всей России специалистам этого дела. До большевистской революции он принадлежал к кадетской партии. Мне он доверял совершенно. В этом я уверен, потому что слишком откровенно разговаривал он со мной о коммунизме. Но когда я, после некоторых колебаний, все же решился сказать ему, что мне нужно знать о теме его разговоров с Раковским и что это не личное любопытство с моей стороны, то он внимательно посмотрел на меня через свое пенсне, потеребил черный шнурок, на котором оно держалось, и строго сказал:

– Молодой человек, нехорошо кривить душой. Поступили на службу, так служите честно и прямо.

Какие только вопросы ни обсуждались на этих совещаниях. Один из первых был вопрос о Черноморском флоте. Советская Россия в то время была почти целиком отрезана от черноморского побережья и, во всяком случае, от портов, годных для военных судов. Но Раковский собирался требовать от Украины возвращения черноморского флота. Несуразность этого была в том, что флот был в руках немцев, а не украинцев. Интересно отметить, что оба эксперта по морским делам, оба морские офицеры убеждали его, что при создавшемся распределении территории советская власть все равно не сможет воспользоваться этим флотом. Я сразу понял, что у них есть от кого-то инструкции постараться флота большевикам не отдавать. Раковский горячился и повторял:

– Как же мы можем остаться без флоты в Черном море. Нам необходима флота.

– Без баз, Христиан Георгиевич, мы ничего не можем сделать с флотом. Он будет только обузой государству, – отвечал ст[арший] л[ейтенан]т Муромцев, всегда говоривший сдержанно и элегантно.

Не знаю, что заставило Муромцева служить большевикам. Во всяком случае, он пережил глубокую драму и, в конце концов, застрелился.

Но Раковского это не убедило, он заявил, что будет требовать возвращения «флоты» России[333].

Вопрос о Черноморском флоте поднимался на этих совещаниях неоднократно. Однажды Раковский для поддержки в споре с морскими экспертами о флоте обратился к Сталину:

– Тов. Сталин, нам же необходима черноморская флота, мы ее не можем уступить в обмен на какую-нибудь территорию.

На этих совещаниях Сталин обычно молчал. Он сидел в кресле, откинувшись на спинку и точно отсутствовал:

– Зачэм нам сейчас этот флот. Лучшэ обменяем его на какую-нибудь губернию, – коротко изрек он и замолчал.

Раковский внимательно посмотрел на народного комиссара по национальностям и с нескрываемым высокомерием сказал:

– Вы, тов. Сталин, не понимаете этого вопроса. У вас недостаточно ясные государственные и дипломатические идеи. Вам необходимо заняться изучением международных вопросов.

Сталин ничего не ответил, взглянул на Раковского звериным взглядом и опустил глаза.

Раковский перешел к следующему вопросу. В течение этих заседаний в бывшем предводительском кабинете Раковский еще два раза при нас всех обрывал Сталина[334].

Если бы он тогда знал, во что это ему обойдется. Через 15 или 17 лет Раковский был обвинен, кажется, в троцкизме или чем-то другом. Расстрела он избежал, но был сослан в ссылку не то на 20, не то на 25 лет. Я не сомневаюсь, что одной из причин этого осуждения было его презрительное обращение со Сталиным на этих заседаниях. Сталин умеет помнить.

От меня Раковский потребовал составить проект торгового договора между РСФСР и Украиной. При совещаниях с друзьями в Москве мы предвидели эту возможность, и они выработали для меня некий план. Мы в Москве составили очень короткий декларативный проект такого договора, в котором все покрывалось пунктом наибольшего благоприятствования.

На следующий же день я представил Раковскому этот проект. Он остался очень доволен, а эксперты были удивлены, что я мог его составить так быстро. Если бы они все знали, что проект был составлен при ближайшем участии Петра Струве. Совершенно не знаю, какая судьба постигла этот проект, обсуждался ли он на конференции в Киеве или нет. Во всяком случае, если и обсуждался, то гораздо позже, когда меня уже в Киеве не было.

Пока мы сидели в бывшем кабинете курского предводителя дворянства и обсуждали планы дележа российского достояния, куряне старались продолжать привычную жизнь и тихо сопротивляться новым советским условиям жизни. Если московские политические деятели выжидали и были уверены, что все скоро изменится, то в провинции эта уверенность, пожалуй, была еще сильнее. Я бывал в некоторых семьях – мне дали связь в Москве. Местные культурные люди – помещики, судейские, купцы большевиков, конечно, ненавидели, жаждали конца их власти. Как и все русское культурное общество, они считали, что большевики опозорили Россию, не исполнив обещаний, данных союзникам не кончать войну без их согласия. Они с ужасом наблюдали за общим хаосом, но делать они ничего не делали. Никто ничего не знал не только о мировых событиях, но даже о том, что происходит в соседнем уездном городе. Никаких слухов о добровольческом движении на юге до Курска в начале мая еще не доходило. Думаю, что в городе и не было контрреволюционных организаций, хотя, конечно, общее настроение было контрреволюционное. Советская администрация еще носила какой-то партизанский характер. Оккупационная власть, которая захватывает чужую территорию, всегда первое время не может наладить правильного управления. Все старое было уже сломано, разбито, уничтожено, а новое не было налажено. Даже советская полиция и чекисты действовали тогда только налетами. Много можно было бы тогда сделать. Но не умели. У русских людей не было опыта борьбы с такими врагами. Он приходит очень медленно и только после больших испытаний.

Вопрос нашего отъезда в Киев был решен. Неизвестно только было его время.

Мы уже сидели в Курске больше двух недель. Я, конечно, не переписывался с Москвой и ничего не знал, что там делается. Интересно, что даже московские газеты до нас не доходили. Я сообразил, что киевским друзьям очень важно будет получить свежую информацию о Москве, и сказал Раковскому, что после всех наших совещаний я вижу, что мне необходимо съездить в Москву за дополнительными материалами. Он согласился.

Вероятно, в Курске продовольственное положение было лучше, чем в Москве. Потому что я запасся довольно большим количеством муки, сала и, кажется, даже сахару. Со мной возвращались пять латышей из нашей охраны. Кажется, они должны были смениться. Латыши эти после нашего водворения в здание дворянского собрания стали какими-то совсем незаметными. Не знаю, где они проводили все время, но внутри здания их не было и, насколько я помню, наружных караулов они не несли.

В пути они держали себя со мной очень почтительно, хотя и мало разговаривали, по той простой причине, что все очень плохо говорили по-русски.

Каждый из