В стане врагов. Воспоминания о работе в советском правительстве в 1918 году - Аркадий Альфредович Борман

class="p1">На следующее утро коммунист Зайцев, суетливый молодой человек без определенных функций в делегации, но желавший играть роль, уехал в город. Мы же или сидели в своих купе, или же бродили по вокзалу и заседали в буфете, который когда-то был буфетом первого класса. На станции народу было сравнительно мало. Публику, по-видимому, время от времени выпроваживали из станционного здания. Вооруженные с ног до головы матросы с гордым видом расхаживали по платформам или, развалившись, сидели за столиками в буфете. Приходили и уходили какие-то поезда, суетились какие-то пассажиры, солдаты, крестьяне, иногда с огромными мешками, иногда без ничего. Мы скопом не ходили и потому матросы не обращали на нас особого внимания. Наши латыши почти не показывались на вокзале. Они засели за карты. Раковский и Сталин тоже не выходили из вагона. Мануильский, у которого, вероятно, была потребность всегда быть в движении, куда-то уехал. Персонал делегации явно делился на две части – представители новой власти и старые чиновники. Они посматривали друг на друга и не знали, как приступить к знакомству.

Около полудня кто-то возвратился из города, не то Зайцев, не то Мануильский. Они рассказали, что в городе находится штаб матросского отряда, который и держит фронт против гайдамаков. Фронт проходит верстах в сорока или пятидесяти от Курска. В самом городе очень много матросов этого отряда, вероятно несколько сот. Передают, что в последние дни у матросов был успех на фронте. Они где-то оттеснили гайдамаков на несколько километров и это подняло их настроение. Зайцев болтал много, но мне сразу показалось, что он чего-то не договаривает.

Потом мое внимание было отвлечено появлением очень живописной фигуры.

Когда ген. Одинцов вскочил навстречу пришедшему и радостно приветствовал его, я понял, что это был бывший офицер. Высокий черный мужчина, похожий на цыгана, был в военном кителе, конечно, без погон. Оказалось, что это был ген[ерал]-ле[йтенан]т Генерального штаба Павел Павлович Сытин. Вместе с Одинцовым он сразу после большевистского переворота предложил свои услуги Троцкому. Он сел у нас в купе и рассказывал свои похождения. Оказалось, что он был вроде командующего целым участком фронта против гайдамаков и немцев. Правда, из его рассказов выяснилось, что командовать ему было нечем. Дрались одни матросы и их штаб, в котором не было ни одного офицера, не позволял Сытину вмешиваться в его распоряжения, несмотря на то, что из Москвы им было приказано ему подчиняться. У этого советского главнокомандующего были какие-то сборные команды, не то партизаны, не то воинские части, а главное, грабители. От одной из таких своих команд он все же отобрал несколько мешков бумажных денег, захваченных ими в казначействе какого-то уездного города.

Он был не прочь сдать эти деньги в делегацию. Тем более, что он получил от кого-то предписание – вероятно, из Москвы – находиться при делегации в качестве второго эксперта по военным делам.

Оба генерала с презрением говорили о «сброде», которым приходится командовать. Однако они не употребляли это слово в разговоре с делегатами.

В Курске на вокзале к нам в поезд явился Подвойский, который был «командующим» местного участка «фронта» против «немцев и гайдамаков». Он рассказал нам, как ему пришлось прибегнуть к расстрелам, чтобы восстановить дисциплину в своих частях. При Подвойском находился огромный рыжий матрос страшного вида. Мы сидели в вагоне-ресторане, не утратившем еще своего было чистого вида. Матрос нам сразу сделал замечание за белые скатерти.

«Пора вам буржуазные привычки бросить, – заявил он нам. – Вот мы с товарищем Подвойским живем по-пролетарски. Раз советской власти служите, то на скатертях нечего есть».

Такова была первая нелюбезная встреча матросами нашей делегации.

Стоял весенний солнечный день, был конец апреля нового стиля. На новый стиль перешли зимой[319].

Я услышал в коридоре вагона какое-то движение и вышел из купе. У широкого полуоткрытого окна коридора стояли Сталин, Раковский, Мануильский и еще какой-то, неизвестный мне, маленький рыжий молодой человек, что-то взволнованно сообщавший.

Я подошел к ним и услыхал фантастический рассказ. Рыжий коммунистик приехал из города, чтобы предупредить «товарищей, посланных Лениным», что им грозит большая опасность. Он был взволнован, лицо его было красно и он все время повторял, что приехал предупредить делегацию и что необходимо в срочном порядке принять какие-то меры.

По его словам, заправилы штаба матросского отряда, который был хозяином в городе, усомнились, что нас прислал «сам тов. Ленин», так как не хотели допускать мысль, что Ленин хочет «замириться с гайдамакской сволочью». Поэтому они не верили, «что тов. Ленин мог отправить в Курск делегацию для ведения мирных переговоров». По словам рыжего вестника, среди матросов растет убеждение, что делегация послана не товарищем Лениным – он все время с особым смаком повторял тов. Ленин – а что это переодетые белогвардейцы, которые действуют в пользу гайдамаков. Если бы присутствовавшие только знали, что один переодетый белогвардеец действительно стоял рядом с ними и слушал этот бредовый рассказ.

И вот маленький рыженький коммунист приехал, чтобы сказать, что делегации грозит опасность и она может быть арестована в ту же ночь.

– А вы знаете, что значит быть арестованными матросами. У них просто и быстро. Арестуют и конец, – сказал он и, оглядывая всех присутствовавших, спросил:

– Что же теперь делать, товарищи? Я же прекрасно понимаю, что вы здесь по поручению тов. Ленина, а эти бандиты ничего не хотят понимать. Темный народ, вроде погромщиков.

Во время его рассказа его никто не перебивал. Слушали молча. Когда он кончил, никто не задал ему ни одного вопроса. Казалось, все было совершенно ясно. После минутного молчания Раковский, обращаясь то к Сталину, то к Мануильскому – он стоял между ними, – растерянно спросил:

– Что же теперь нам делать? Все это для меня совершенно непонятно. Как нам доказывать, что мы прибыли сюда по поручению Совета народных комиссаров, когда они не хотят этому верить?

Сталин – все в той же черной рубашке под пиджаком – внимательно слушал добровольного вестника. Сонливость слетела с его лица. Его темные глаза оживились. Было ясно, что он что-то соображает. После бессмысленного вопроса Раковского он выждал мгновение, потом не торопясь вытащил из заднего кармана брюк большой парабеллум – не понимаю, как он помещался в его карман – и медленно протягивая его Мануильскому, сказал, точно нарочно подчеркивая свой акцент:

– Если у тэбэ нет револьвера, вот мой. Вазьми латышей, поезжай вечером, лыквидируй матросский штаб. Это надо сэйчас же кончить.

Мануильский не взял протянутого ему револьвера, пожал плечами и ответил:

– Как же,