В стане врагов. Воспоминания о работе в советском правительстве в 1918 году - Аркадий Альфредович Борман

– Можете себе представить. Дело такой государственной важности. Нас посылает Совнарком, сам Ленин, а начальник станции заявляет, что у него для нас нет вагонов, а в общих вагонах нет места. Нас с охраной больше шестидесяти человек.

– Что же вы думаете делать? – спросил я.

– Вот секретарь делегации, тов. Зайцев, уже звонил по телефону в разные места. В штабе латышских войск ничего не знают. В чрезвычайной комиссии (большевики не любили ее называть чекой) говорят, что распоряжение должно исходить от Кремля. Мы соединились с Кремлем. Пробовали добиться самого тов. Ленина. Но не удалось. Сейчас я отправил к тов. Ленину человека, с просьбой отдать приказ о предоставлении нам вагонов.

Раковский говорил все это, волнуясь, и чем больше он волновался, тем неправильнее становился его русский язык.

А рядом с ним стоял незнакомый мне небольшого роста и довольно узкий в плечах человек с черненькими усиками и следами оспы на лице. Его кавказское происхождение было несомненно, хотя он и не произнес ни одного слова и еще не выдал своего акцента. На нем было поношенное темное пальто, из-под которого виднелся воротник черной русской рубашки.

– Вы незнакомы, – представил меня Раковский, – познакомьтесь. Это народный комиссар по национальностям, тов. Сталин, член делегации. А вот второй член делегации, тов. Мануильский, – продолжал Раковский, повертываясь в другую сторону и знакомя меня с другим небольшим человеком, тоже с черными усиками и с небольшим кругловатым лицом.

Сталин обращал внимание своей медлительностью в движениях и молчаливостью. Наоборот, Мануильский был живой, подвижной и очень разговорчивый.

Первая советская мирная делегация, окруженная штатом экспертов, служащих и охраной из латышей-коммунистов, прижатая толпой к стене, простояла в углу пассажирского зала еще минут двадцать. Наконец появился начальник станции и пригласил нас в царские комнаты.

На каждом русском большом вокзале были царские комнаты, предназначенные для членов императорской фамилии или видных сановников. В тот первый год советского режима, несмотря на наводнение вокзалов пассажирами и не пассажирами, железнодорожникам еще удавалось держать эти комнаты запертыми и пускать в них только тех, кого они хотели пустить или кого им было предписано пустить представителями новой власти.

– Я председатель мирной делегации, я председатель мирной делегации, – повторял Раковский, горячась и делая неправильные ударения на каждом русском слове. – Я настаиваю, чтобы нам дали вагоны. Мы должны завтра утром быть в Курске. Будет очень неудобно, если украинские представители приедут туда раньше нас.

Сталин стоял рядом с ним, но не проронил ни одного слова. Точно он не слышал разговора. Но слушать он умел и, конечно, слышал все.

– Получу распоряжение, попробую найти для вас вагоны, хотя это сейчас и нелегко. А пока распоряжения нет, ничего, товарищи, не могу сделать, – развел руками начальник станции, не скрывая своего сарказма при произношении слова «товарищ».

В царских комнатах, или вернее в одном высоком, сохранившем свою торжественность, зале можно было осмотреться.

На высоком мрачном камине стояли массивные канделябры, покрытые пылью. В камине, несмотря на апрель, горели дрова, и пламя придавало некоторую уютность немного затхлой комнате. Около камина, одно против другого, стояли два глубоких темных кожаных кресла. В одно сразу опустился Раковский, в другое Сталин. По всей комнате было расставлено много стульев и кресел.

Раковский своим жестким и бегающим взглядом стал рассматривать собравшихся и, несомненно, выражал готовность заговорить с каждым, кто подойдет к нему.

Наоборот, Сталин устремил свой взгляд на стену и точно отсутствовал. Казалось, что его совершенно не касается все происходящее кругом. Это было настолько явно, что обращало внимание. Иногда он отвечал односложными словами на вопросы Раковского. С первых же слов я расслышал резкий кавказский акцент.

Мануильский, для которого не оказалось третьего генеральского кресла, живчиком ходил по комнате, знакомясь со всеми, находившимися в ней.

Странная публика собралась в этот вечер в царских комнатах Курского вокзала в Москве.

Кроме трех делегатов-коммунистов и коммунистов латышей с расстегнутыми воротниками на гимнастерках – такая у них тогда была мода – по залу шныряли еще несколько молодых людей неопределенного происхождения, а некоторые даже неопределенной национальности, явно принадлежавшие к советской власти.

Кроме них на кожаных креслах и стульях молчаливо расселись человек двадцать несколько растерянных уже немолодых людей. По их лицам, по манере держать себя и даже по поношенным костюмам можно было безошибочно сказать, что это были старые чиновники. Забастовка чиновников, объявленная в виде протеста против насильственного захвата власти большевиками полгода перед тем, сходила на нет.

Часть чиновников уехала и все еще продолжала уезжать из обеих столиц. Они тянулись на периферии Империи – в Сибирь, на Кавказ, в Крым, на Украину. Но те, кто оставался на месте, постепенно начинали возвращаться в свои министерства, переименованные большевиками в народные комиссариаты. Оставшиеся и остававшиеся чиновники презирали советскую власть не менее, чем их коллеги, стремившиеся уехать как можно подальше от центра революционных происшествий. Оставались они обычно по совершенно личным причинам. У одних не все члены семьи могли уехать, и они не хотели разъединяться. Другим было жалко бросать свои квартиры, свою мебель, удобные кресла, полки с книгами. Позже они все равно потеряли эти кресла и в большинстве случаев погубили себя. Третьим было совершенно некуда ехать. Денег было мало, так как банки были национализированы еще в декабре, и частные счета находились под запретом. Кроме того, надо было иметь большое мужество, чтобы передвигаться по железным дорогам, заполненным бегущими домой солдатами, которые знали только одно право, право сильного кулака.

Но главное, что удерживало на месте огромное большинство чиновников и вообще культурных русских людей, это была твердая уверенность, что вся коммунистическая советская заваруха скоро кончится, советская власть как-то исчезнет и жизнь войдет в свои нормальные рамки. Этой уверенностью были охвачены не только люди, просто отрицательно относившиеся к большевикам, но и политики, целиком ушедшие в борьбу с ними или, во всяком случае, в разговоры об организации этой борьбы.

Перед моим отъездом Струве предупреждал меня, что самое опасное для меня в моей авантюре это быть растерзанным толпой вместе с большевиками в момент свержения их власти, что, по мнению Струве, могло всегда произойти. Опасности со стороны чеки он придавал гораздо меньшее значение.

В те времена я не встречал людей, у которых не было бы этой уверенности. Никогда и ни от кого я не слыхал мнения, что советский строй может остаться на несколько десятилетий. Сами большевики были уверены, что их выгонят. Мануильский мне