В стане врагов. Воспоминания о работе в советском правительстве в 1918 году - Аркадий Альфредович Борман

более худые дела. После февральского переворота русские революционные солдаты освободили его из тюрьмы, и он приехал в Петроград. Было это в мае 1917 г. Сейчас же после своего приезда он позвонил моей матери и выразил желание ее повидать. О нем уже писали в газетах, возможно, что он уже выступал, во всяком случае, моя мать знала его взгляды на войну и выразила сомнение по поводу желательности встречи. Он настоял, заявив о своих старых дружественных чувствах.

Я присутствовал при его посещении моей матери. Его визит продолжался всего несколько минут. Он не изменился. Все та же черная бородка и бегающий взгляд. Раковский сразу и с присущим ему тупым упрямством заговорил о том, что войну надо кончить немедленно и без согласия союзников вступить в сношения с Центральными державами. Моя мать его очень резко оборвала и попросила больше у нее не бывать. Тогда ходили слухи, что Раковский был в каких-то сношениях с немцами и к нему, как к иностранцу, в Петрограде все относились чрезвычайно подозрительно. Позже летом Раковский участвовал в революционных комитетах на румынском фронте, которые нанесли большой вред русской армии.

Встреча с Раковским меня беспокоила. Он не мог не знать моей фамилии.

Не помню, где состоялась первая встреча с ним – в комиссариате торговли и промышленности или в номере у Бронского в гостинице «Метрополь». Как только Бронский назвал мою фамилию, Раковский меня сразу узнал. Он спросил, в Москве ли моя мать. Я ответил, что в Москве ее нету, и что я ее давно не видел.

– Вы разделяете взгляды вашей матери? – спросил меня Раковский, но как-то не особенно настойчиво.

– Нет, не разделяю. Я гораздо левее ее, – соврал я спокойно. – Видите, я сотрудник тов. Бронского.

– Ну, вот и хорошо. Это очень разумно. Надо всегда чувствовать и понимать реальную обстановку, – назидательно сказал Раковский. – Теперь будем вместе работать. Надо как можно скорее подготовиться к мирной конференции с Украиной и приступить к переговорам. Уже получено известие, что украинское правительство согласно на переговоры о заключении мира. Тов. Ленин придает им исключительное значение[301].

Раковский мне, конечно, не сказал, что Ленин не мог войти в сношения с украинским правительством без согласия немцев и даже без прямого желания немцев, чтобы эти переговоры начались.

Брестский договор, заключенный советской властью с Германией и Австрией против воли союзников, совершенно обкорнал Россию[302]. По этому договору у нее была отрезана большая полоса вдоль западной границы. На юге же и на юго-западе положение оставалось неопределенным. Немцы просто провозгласили существование Украины и заявили советской делегации, что она не может вести переговоров о землях, не входящих в Россию. Это было большой неожиданностью для большевиков. Немцы заставили советскую делегацию принять факт существования украинского правительства, хотя на самом деле на территории Украины в тот момент не было никакой украинской государственной власти[303]. Все же немцы включили в Брестский договор пункт, по которому советское правительство обязывалось заключить с Украиной мирный договор[304].

Для этого после подписания Брестского мира 3 марта немцам необходимо было создать на Украине хотя бы видимость правительства.

Украина, таким странным образом провозглашенная немцами во время брестских переговоров, не имела окончательно определенных границ. Никто не мог понять, где они должны проходить.

Всю зиму на территории Малороссии, к тому времени уже сменившей свое название на Украину, действовали разные отряды. Одни действительно подчинялись Москве. Другие только номинально находились в подчинении советскому правительству, а фактически делали, что хотели. Третьи просто разбойничали. Четвертые называли себя украинцами. Частью этого были вооруженные отряды, связанные с разными украинскими политическими организациями, а частью просто банды, которые резали всех – буржуев, москалей-кацапов, офицеров и особенно жестоко местечковых евреев.

Один из таких отрядов, находившийся под командой какого-то Муравьева и считавший себя в подчинении советскому правительству, в середине января 1918 года взял Киев[305]. Этим глаголом, во всяком случае, принято определять его действия. На самом же деле ему не от кого было брать Киев. Муравьев просто в Киев вошел со своими бандами.

Судя по тому, что он там устроил, он исполнял поручение советского правительства, слишком уж было систематическим[306] его поведение в Киеве. Простые бандиты действуют иначе, и они менее страшны. В течение нескольких дней Муравьев убил около двух тысяч офицеров русской армии, находившихся в городе. Эту цифру упорно повторяли. Возможно, что она исходила от какой-нибудь городской санитарной организации, ведь трупы расстрелянных кем-то были подобраны.

Сообщение между Москвой и Киевом в то время были прервано, но уже через несколько недель до Москвы как-то дошли слухи об этом массовом убийстве офицеров. Многие москвичи потеряли в Киеве близких. В ужасе притихли целые семьи.

Германская армия, остановившись на севере и на центральном участке бывшего фронта, до поздней весны не прекращала своего продвижения на юге и юго-востоке. Крым был окончательно занят только в апреле. В Ростов-на-Дону – крайний восточный пункт продвижения германской армии – немцы вошли под Пасху, т. е. в начале мая. Через Дон они не переходили.

Несмотря на оккупацию Украины германской армией, по ней все время бродили какие-то батьки и атаманы, которые иногда вступали в бои даже с немцами.

Правда, делали это они сравнительно редко и только, если они могли напасть на маленький немецкий отряд. Немцам приходилось усмирять крестьянские восстания – крестьяне не хотели отдавать им свой хлеб. В общем же немцы держали занятые ими на юге России территории в относительном порядке и делали там что хотели.

Страшные советские банды, во главе которых стоял Муравьев, ушли из Киева, конечно, не под давлением различных украинских банд, некоторые из которых по своим зверствам были не менее страшными. Украинские банды, так же как и большевистские, резали офицеров, но кроме того они устраивали еврейские погромы[307], тогда как большевистские банды грабили и убивали только зажиточных евреев, а еврейство как национальное меньшинство не трогали.

Муравьев ушел из Киева, потому что или германская армия была где-то близко, или германское командование приказало кремлевским хозяевам Муравьева, чтобы их подчиненный очистил Киев.

Я точно не помню даты, во всяком случае, скоро после оставления Муравьевым Киева там было образовано украинское правительство во главе с левым украинским деятелем Голубовичем[308]. Правительство это было образовано при непосредственном участии германского командования.

Само собой разумеется, что без согласия немцев Голубович ничего не мог предпринять. Больше того, немцы позволяли ему делать только то, что они считали для себя выгодным. Они считали для себя