В стане врагов. Воспоминания о работе в советском правительстве в 1918 году - Аркадий Альфредович Борман

неоднократно повторял, что они и не рассчитывают удержаться у власти беспредельно, но что для укрепления марксистской идеи даже временный захват власти пролетариатом имеет большое значение.

– Но знаете, товарищ, перед тем как буржуазия нас выгонит, мы здорово хлопнем дверью, – говаривал он с характерным для него пожиманием плеч.

Пожалуй, о самом длинном сроке возможного существования советской власти я как-то услышал от Бухарина, и его мнение было так необычно, что я запомнил его замечание. Обсуждая какой-то вопрос, Бухарин заметил:

– Ну, это мы проведем в жизнь в тридцатом или тридцать третьем году.

Для него предельным сроком оказался 1938 год, когда он был расстрелян по приказанию Сталина.

Так или иначе, многие чиновники разных положений, включая и директоров департаментов, возвратились к себе на службу, которая превратилась в службу советскую.

В составе пятнадцати или двадцати экспертов, прикомандированных к делегации для заключения мира с Украиной, были два тайных советника, три действительных статских советника, много статских советников, генерал-майор Ген[ерального] шт[аба] С. И. Одинцов[315], два капитана второго ранга и я – эксперт по торговым делам, молодой человек, не имевший никакого чина. Позже к этой странной компании экспертов присоединился ген[ерал]-л[ейтенан]т Ген[ерального] шт[аба] П. П. Сытин[316].

Еще в Москве в ожидании поезда я заметил хорошо и умело одетого господина средних лет, курившего дорогую сигару. В руках у него была книга немецкого профессора, доказывавшего, что украинцы не славяне. В отличие от других экспертов, он держал себя крайне уверенно. Это был генерал Генерального штаба Сергей Иванович Одинцов. Он принял меня за большевика (значит, роль исполнялась хорошо).

«Вы, должно быть, знаете эту книгу, – начал Одинцов разговор со мной. – Многие из ваших ее читали и вот мне порекомендовали прочесть. Может быть, их немец убедил, а меня не убеждает».

Я сказал, что книги не читал и вряд ли с ней соглашусь. Одинцов пристально посмотрел на меня, видимо, взвешивая, кто я такой. Узнав, что я не партийный, он стал говорить о том, что немцы выдумывают различные теории для оправдания раздела России.

Интересно отметить, что, как я потом определенно выяснил, ни у кого из этих экспертов при выезде из Москвы не было тех же задач, что и у меня. Они просто честно служили новым хозяевам.

Некоторые эксперты были раньше знакомы между собой и разговаривали вполголоса. Другие одиноко и как-то понуро сидели на стульях и иногда искоса посматривали на глубокие кресла около освещенного камина.

Я начал с ними знакомиться. Они видели, что я все время подходил к Раковскому и беседовал с ним. На сидевшего рядом с ним Сталина я еще не обращал внимания.

В делегации находились еще две очень типичные для нового режима личности. Оба они именовались юрисконсультами. А. А. Немировский был послан Комиссариатом иностранных дел, а Ждан-Пушкин был приглашен своим старым знакомым Мануильским, кажется, только в Курске. Это были два Хлестакова[317], неудачники, почувствовавшие, что можно выгодно примазаться к советской власти. Вначале, когда друг друга еще не знали, Немировский рассказывал о своих заслугах в комиссариате и о том, как ему доверяет Чичерин, а потом, когда увидел, что окружен генералами (Одинцов и П. П. Сытин) и тайными и действительными статскими советниками, стал рассказывать, как он только что возвратился из-за границы, где в Бельгии и во Франции организовал общественное мнение против советской власти.

Ждан-Пушкин выдавал себя за эмигранта. Он действительно лет за десять до революции эмигрировал, но куряне меня уверяли, что бежать из России ему пришлось вследствие растраты в Императорском человеколюбивом обществе. Это был тоже проходимец. Но все же к чести его надо сказать, что он единственный из десяти или пятнадцати экспертов (все прежние крупные чиновники) в Киев явился к российским контрреволюционерам и предлагал свои услуги в качестве осведомителя о большевиках. Однако вернувшись в Москву, он тоже навсегда связался с большевиками и даже вступил в партию.

Остальные эксперты были почтенными пожилыми чиновниками. Держали они себя очень тихо и только когда их спрашивали, давали заключения. Среди них были виднейшие специалисты по финансам и железнодорожному хозяйству. Они точно не отдавали себе отчет в том, что делали и кому служили.

В тот вечер на Курском вокзале в Москве все эти старые крупные чиновники причислили меня к представителям новой власти.

– Что это у вас такой беспорядок. Вагонов для собственной делегации не могли приготовить. Еще заставите нас здесь всю ночью сидеть, – заметил мне человек лет пятидесяти с круглым бритым лицом и большой сигарой во рту.

Он чем-то напоминал немца в вагоне первого класса в скорых поездах Германии. Но генерал Одинцов был совершенно русским человеком.

По твердо усвоенному мною правилу в стане врагов говорить то, что надо, а не то, что хочется, я сразу ответил:

– Подождите, все в свое время. Настанет и у нас порядок.

Одинцов внимательно посмотрел на меня и спросил:

– А вы товарищ, партийный, старый революционер? Из Женевы приехали? Чему вы там учились? – в его голосе слышалась явная насмешка.

– А вы где учились? – ответил я вопросом на вопрос.

– В Императорской академии Генерального штаба, где и должен был читать лекции, да вот теперь служу новой власти. Необходимо ей служить. Я один из первых откликнулся на призыв Троцкого принять участие в создании Красной армии.

Последние слова меня спасли. Я ничем не выдал себя. Одинцов в тот вечер, как и довольно долго потом, не сомневался в моей полной лояльности советской власти.

Странный человек был этот генерал Одинцов. Он был очень образованный и, во всяком случае, начитанный военный. Держал он себя очень независимо. Уже через несколько дней в разговоре со всеми, кроме партийных коммунистов, он презрительно ругал советскую власть. А делегатам неоднократно читал целые нотации, как надо себя вести и что надо делать. И так как эти замечания обычно были дельными, то Раковский их всегда выслушивал.

Но Одинцов одинаково ругал и генералов-вождей Белого движения. В нем почему-то было особое раздражение к Алексееву. Не получил ли он когда-нибудь от Алексеева какого-нибудь замечания? Он всегда высказывал очень консервативные взгляды (конечно, не в разговорах с коммунистами) и считал, что Россия сделала большую ошибку, став на сторону союзников.

– Союз Германии, России и Японии мог бы победить весь мир, – говаривал он позже в Киеве, когда у экспертов под влиянием общей киевской обстановки совсем развязались языки.

Из Киева он написал письмо ген. Потапову[318], который стоял во главе красного Генерального штаба. Он мне заявил, что не доверяет