В стане врагов. Воспоминания о работе в советском правительстве в 1918 году - Аркадий Альфредович Борман

Киева. Это Мануильский мне сам говорил. Таким образом, один из главных советских деятелей, до сих пор оставшийся верным сторонником Сталина, по своему происхождению является самым настоящим кулаком. Я в Киеве видел его мать – она приезжала к сыну. Простая женщина со спокойным лицом, обрамленным низко спущенным на лоб платком. Не помню, что толкнуло Мануильского заняться революцией. Но в 1905 или 1906 году, будучи семнадцатилетним подростком, он участвовал в каком-то деле. Если мне память не изменяет, в подготовке восстания во флоте. Их поймали и приговорили к смертной казни. Казнили ли более старших участников этого дела – я не знаю. Не помню, чтобы Мануильский об этом говорил. Во всяком случае, ему, как несовершеннолетнему, казнь была заменена каторгой. Он скоро бежал. Жил в Париже, где около Ленина и стал марксистом. Мануильский был полон революционного, коммунистического энтузиазма, что, во всяком случае, в то время в нем как-то уживалось с хохлацким[326] добродушием. Изменился ли он потом, когда стал одним из руководителей Коминтерна, это я не знаю.

Он постоянно рассуждал о том, как большевики перестроят всю жизнь в России, и, может быть, даже успеют и в Европе вызвать социальную революцию. В последнем, впрочем, он не был уверен, так как не сомневался, что советская власть не вечна.

– Нас не могут не прогнать. Слишком уж мы мешаем буржуям. Слишком большой тарарамбам сделали, – не раз говаривал он мне.

Не проходило вечера, чтобы Мануильский не восхвалял и не превозносил Ленина. По его словам, гениальнее «Ильича» не было человека в истории.

– Подумайте только, в какую мы эпоху живем. Являемся свидетелями и участниками гениального осуществления гениального учения Маркса. Результаты должны, конечно, быть потрясающие.

Они действительно вышли потрясающие. Сообразительный и быстрый мужицкий ум Мануильского этого не может не понимать теперь. Но, вероятно, не всякому легко отказаться от своего положения и признаться в своих заблуждениях.

Во время обеда Мануильский обыкновенно сидел рядом со Сталиным и всегда ему что-нибудь оживленно рассказывал. А Сталин молча слушал или отделывался короткими репликами. Но все же было ясно, что они не впервые вместе и что им не надо много говорить, чтобы понимать друг друга. Наоборот, Раковский редко вел застольные беседы со Сталиным. Он точно избегал его или, вернее, не удосуживался с ним разговаривать. Раковский держался как-то особняком, не расставался со своим большим темно-желтым портфелем и вид имел озабоченный и важный. Он, конечно, был преисполнен важностью своей миссии – разделить чужую страну на две части.

Через несколько дней после того, как мы вселились в здание дворянского собрания, его большой пустой зал оживился и наполнился народом. В нем собрался съезд народных учителей, конечно, организованный большевиками.

Мануильский выступил с приветственной речью. Он говорил о столетнем юбилее Карла Маркса и обещал учителям, что они скоро заживут счастливой жизнью.

Из выступлений на этом съезде запомнились только два. Священник в рясе проклинал царский режим, при котором, по его словам, дворянство умышленно держало народ в темноте. С особой яростью он нападал на кн. Н. Долгорукова[327]. Как хорошо известно, кн. Долгоруков был горячим сторонником развития дела народного образования. Советизировавший священник[328] делал вид, что он этого не знал, и возлагал все надежды на советскую власть. Слушали его молча.

Долго молчали они также, когда на трибуне появился Раковский, но, наконец, не выдержали и после какой-то революционной фразы, произнесенной с резким акцентом, со всех сторон послышались крики: «Отправляйтесь к себе в Румынию!»

Раковский не ожидал таких реплик и, обозвавши курских народных учителей контрреволюционерами, быстро ушел из зала заседаний.

После этого немолодого священника вышел молодой почти безусый учитель и начал громить советскую власть. По заблестевшим глазам слушавших я сразу понял, что в зале у него много сторонников. Устроители не ожидали такого выступления, растерялись, и смелого оратора несколько минут никто не прерывал. А потом большевики опомнились, повскакали с мест, начали вопить и оратору пришлось оставить трибуну.

Он быстро проходил мимо меня по боковому проходу залы, когда я расслышал дружеское предостережение:

– Вася, смывайся поскорее.

– Ничего, не тронут, – сказал он, немного бравируя. Но сейчас же покинул зал.

Я не знаю, что с ним сталось потом.

Вечером, когда мы уже потушили электричество и собирались спать, Мануильский сказал мне:

– Черт их подери, как худо у них был организован съезд. Как же можно было выпускать такого господина. На местах еще не умеют как следует устраивать собрания и дирижировать ими. А это совершенно необходимо. Без этого диктатура пролетариата полетит в тартарары. Ну, ничего, ЦК партии их постепенно этому научит, и будут все думать как один. Ведь все равно лучше не придумают, чем Маркс и мы, его последовательные ученики.

Город Курск жил своей жизнью, упорно стараясь делать вид, что ничего особенного не произошло и что советская власть является каким-то проходящим обстоятельством.

Частные лавки еще были открыты, рестораны тоже. Церквей в городе еще никто не закрывал. Шла Страстная неделя[329]. Народ ходил в церковь. Все, казалось бы, идет своим порядком. Правда, вооруженные матросы разъезжали по городу.

Они, вероятно, кого-то вылавливали, но не очень усиленно. Массового террора в Курске еще не было.

В городе шла ликвидация частей старой армии. В местной советской газете появилось объявление в траурной рамке о роспуске одного из полков сорок четвертой дивизии. Судя по тексту, оно было составлено офицерами, но в то же время составители написали что-то невнятное о расчищении дороги для новой жизни. Это новое действительно появлялось. В Курске впервые мне пришлось увидеть русские части Красной армии. Кажется, их формировал Подвойский. Это был уже не сброд Красной армии, а настоящие воинские части. Одинцов ими остался доволен.

«Такими можно командовать», – заметил он.

Принимал парад Раковский. Он стоял в автомобиле, а мимо него дефилировали красноармейцы. Затем их расставили полукругом, и Раковский произнес речь. Говорил иностранец на довольно хорошем русском языке. Тяжко было это зрелище.

Если бы только куряне знали, что с ними будет через год!

Сталин разговляется

Приближалась Пасха. В тот год она была 5 мая нового стиля. Все печальнее гудел звон страстной недели. Замелькали на улицах свечки Великого четверга[330]. Народ входил и выходил из церквей. А советская делегация продолжала сидеть в здании дворянского собрания, ожидая вестей, не то из Москвы, не то из Киева. В общем, вести должны были прийти, конечно, не прямо, но