В стане врагов. Воспоминания о работе в советском правительстве в 1918 году - Аркадий Альфредович Борман

Кому-то из разношерстного состава советской делегации пришла в голову довольно нелепая мысль – устроить общие пасхальные разговения[331]. В составе делегации преобладали некоммунисты. Им казалось естественным разговляться под Пасху, ну, а трех делегатов-коммунистов пригласили, так сказать, за компанию. Насколько помнится, инициаторами этого проекта были генералы Одинцов и Сытин. Как ни странно, но в какой-то мере они были связующим звеном между тремя членами делегации – Раковским, Сталиным и Мануильским и экспертами.

Сговорились с кухмистером, который поставлял нам обеды. Он обещал в большом зале поставить столики и устроить розговены на славу. У действительных статских советников потекли слюнки.

Обычно мы ели в каких-то боковых комнатах.

Я ушел к заутрене в собор, построенный в XVIII веке отцом и матерью преп. Серафима Саровского. Двухэтажный собор был переполнен. Внизу стояли вплотную друг к другу. Наверху хоры чернели от народа. Священники не могли, как полагается на заутреню, входить в толщу молящихся и кадить.

Торжественность службы нарушил возглас матроса. Он перевесился через перила хор и закричал:

– Довольно нам этого обмана, буде.

Видимо, он собирался произнести целую речь. Но успел только сделать один решительный жест рукой. Десятки рук схватили его сзади, и он исчез. Надо думать, что ему заткнули рот, когда выводили из церкви, потому что никаких криков не было слышно.

Когда я вернулся в дворянское собрание, в зале лакеи деловито торопились кончать приготовления к розговенам. Персонал делегации группами расхаживал по залитому светом залу и с удовольствием посматривали на столики, уставленные пасхальными яствами и бутылками.

Сталин и Раковский стояли здесь же. На них были все те же их несменяемые костюмы. На Сталине пиджак и под ним черная рубашка. Раковский тоже всегда носил один и тот же темный пиджак и почему-то светло-желтые сапоги. Мануильский часто бывал просто в темной рубахе, подпоясанный тоненьким ремешком.

Раковский что-то говорил Сталину. Когда он с кем-нибудь говорил, то казалось, что он что-то вдалбливает своему собеседнику. Сталин, по обыкновению, молча слушал. В это время, скользя по паркету, на манер ухарского дирижера танцев на дворянском балу, к нашей группе подлетел молодой коммунист, состоявший при делегации на неопределенной должности. По-старинному можно было бы сказать – причисленный к делегации.

Подходя к нам, он воскликнул с возмущением в голосе:

– Тов. Сталин, что же это такое происходит. Нас хотят заставить участвовать в религиозном обряде, а ведь религия это опиум для народа[332] (так он буквально выразился). Необходимо это прекратить. Распорядитесь, пожалуйста, чтобы прекратили.

Сталин внимательно посмотрел на взволнованного коммуниста, даже вернее осмотрел его своими острыми глазами, почему-то засунул руки в карманы штанов и спросил стоявших вокруг него:

– А пыщща хорошая будэт?

Со всех сторон, конечно, раздались голоса подтверждавшие, что еда будет прекрасная.

– В таком случаэ, это ничего, будем разговляться. Ха, ха, ха, – рассмеялся Сталин, каким-то точно искусственным смехом. Этот смех был таким неожиданным, что все переглянулись. Я впервые видел Сталина смеющимся.

– Нэ бэзпокойся, товарищ, все будет хорошо, – добавил он, вынимая руку из кармана и похлопывая по плечу молодого коммуниста.

Потом он внимательно осмотрел стоявшие кругом столики и сказал:

– Только как насчет вина. Хотэл бы кахэтинского. Наверное, его в Курске теперь не достать. Кахэтинское, это, знаете, вино первый сорт, особенно когда его пьешь у нас на Кавказе в духане. Всякие там французские или крымские – дрянь по сравнению с кахэтинским. Кто не пыл кахэтинского, можно сказать не пыл вина.

Ради пущей убедительности Сталин даже прищелкнул языком.

Кахетинского нам не подали, но Сталин не отказывался и от других сортов вин. Он сел за столик с Раковским и Мануильским. Не помню, кто был у них четвертым. Я сидел за столиком рядом. Сталин неожиданно разошелся, объяснял Раковскому, что такое розговенья, и несколько раз обращался с шуткой к сидевшему по соседству молодому коммунисту:

– Ну как, товарищ, в горло не лезет? А ты смочи вон тем красным опиумом, вон из той бутылки. Эх, товарищ, товарищ, молод ты еще, не можешь ты понять, что нам можно то, что другим не полагается делать, и даже необходимо им запрещать. Конечно, мы должны отучить народ разговляться. Ну а сами будем продолжать, и если хорошая еда и вино, так и с удовольствием.

Сталин насупился и замолчал только, когда Мануильский и Раковский вздумали произносить тосты за советскую власть и за Ленина.

Пили вообще мало. Главное, налегали на еду. Многое тогда уже казалось роскошью. Да и кому было пить? Пожилым чиновникам?

Латыши в розговеньях участия не принимали.

В ожидании известий о дальнейшем перемещении делегации Раковский устроил ежедневные заседания делегатов и экспертов. На них обсуждались все вопросы, связанные с будущей конференцией с гетманским правительством.

Происходили эти заседания утром и днем в бывшем кабинете губернского предводителя дворянства. Раковский восседал в своем кресле, а Сталин, Мануильский и мы, эксперты, рассаживались в удобных креслах кругом него. Только черные рубахи Сталина и Мануильского нарушали старорежимный вид этих несуразных совещаний. Эксперты – почтенные седобородые чиновники – в предводительском кабинете чувствовали себя как-то увереннее, и, может быть, иногда даже забывали, кто ими руководит. Большинство из них, а может быть, и все, относились с большой серьезностью к своим новым обязанностям. В них была добрая закваска хороших государственных чиновников, и они старались с большой добросовестностью помогать Раковскому подготовлять раздел России. Иногда они говорили, что не могут дать требуемого сведения или же что соответственных данных вообще не существует. Раковский сердился, волновался, просил навести справки, добивался. Но бывшие директора департаментов упорствовали и говорили только то, что им было известно. Я был единственным экспертом, который всегда все знал. Во всяком случае, Раковский не подозревал, что я знаю очень мало и обыкновенно беру цифры с ветра. Ему требуется знать размеры залежей угля в таком-то уезде, он от меня знает, что у меня с собой большие статистические фолианты. Но ему и в голову не приходит, что я туда не заглядываю. Ему надо знать, что-нибудь о направлении грузов – я ему приношу и он доволен. Конечно, ни у кого из чиновников не было тех же целей, что у меня. Да и они были на это не способны!

Позже в Киеве, когда мы больше сошлись друг с другом, мне как-то очень нужно было узнать, какие разговоры вел один из этих экспертов с Раковским. Это был крупный специалист по одной из отраслей