В стане врагов. Воспоминания о работе в советском правительстве в 1918 году - Аркадий Альфредович Борман

– Я требую немедленно прекратить этот разговор. Из-за вашей безответственной болтовни и вы, и мы все можем лишиться голов. Вы знаете, что с этим не шутят.

Но и после этого при мне эта девица не исчезла из круга его знакомых. Что произошло с ней потом – не знаю.

– Хорошо, все сговорено, – сказал Ашуб, вставая, – я сейчас посмотрю, может ли вас принять тов. Бронский.

Кабинет исполняющего обязанности комиссара торговли и промышленности находился в соседней комнате, и через несколько минут я был ему представлен.

Такая же пустая комната с двумя стульями, как и у Ашуба. Ему пришлось сесть на комиссарский стол – кстати сказать, его любимая поза.

Передо мной был моложавый человек лет 35–40 не русского, а европейского облика. Небольшого роста, гладко выбритый, с тонким лицом и аккуратно одетый, что было редкостью среди комиссаров.

Он заговорил с сильным польским акцентом, делая ошибки в русских глагольных формах.

– Я всегда рад новым сотрудникам, особенно рекомендованным тов. Ашубом. Он мне сказал, что знает вас как человека работоспособного и экономически образованного, – сказал Бронский.

Ашуб все это выдумал, он ничего не знал обо мне.

– Нам необходимы такие сотрудники, и я не понимаю, почему культурные люди не хотят с нами работать, – продолжал Бронский.

– Вы не совсем правы, вот видите, я к вам пришел, – прервал я его, улыбаясь.

– Да, да, я очень это ценю. А вы марксист, товарищ? – неожиданно спросил Бронский, взглянув на меня.

По его взгляду я сразу понял, что он не видит людей.

– Да, я очень ценю Маркса[295], – соврал я, и меня самого удивил мой спокойный и уверенный тон.

– Ну, вот и прекрасно, будем вместе проводить в жизнь его великую теорию. Впрочем, я не точен. Марксизм совершенно не теория, а историческая необходимость. У меня очень мало сотрудников. Очень хорошо, что вы поступаете к нам.

Бронский-Варшавский принадлежал к тому типу безвестных людей, которые закружились около новой власти. Говорили, что он был сыном зажиточного фабриканта из западной Польши, но увлекся революцией и в юности уехал в Швейцарию. От него самого я только слышал, что он жил в Швейцарии, учился, кажется, в Цюрихском университете, где, якобы, получил докторскую степень за работу об экономическом положении польских крестьян в XVI веке. Может быть, и получил, а может быть, и не получал. Это неважно. Но, во всяком случае, он еще в Швейцарии хорошо был знаком с Лениным и считал его своим учителем. А Ленин, несомненно, ценил его как своего ученика. Но Ленин совершенно ошибся в нем, как в администраторе и практическом работнике. Администратор он был никакой и людей совершенно не понимал. Надо было только безответственно болтать о марксизме, чтобы заслужить его полное доверие. Эти свойства Бронского мне очень облегчили мою задачу.

На следующий же день у меня в комиссариате торговли и промышленности был свой кабинет рядом с кабинетом Ашуба и Бронского. В нем тоже стоял пустой стол и два светлых венских стула.

Жить я продолжать в семье Струве. В те месяцы в Москве это было еще возможно.

Правда, недели через две произошел такой случай.

Курьер-матрос, очень почтительно ко мне относившийся, докладывает мне, что меня хочет видеть брат. У меня брата нет. В чем дело?

– Проси, – коротко приказываю я матросу.

Ко мне входит сын Струве, Лева, который жил с родителями, т. е. в одной квартире со мной. По его лицу я вижу, что что-то произошло. Придвинув ко мне стул, он сказал шепотом:

– У нас только что был обыск. В твою комнату не вошли. Мама сказала, что там живет какой-то советский служащий. Они только приоткрыли к тебе дверь, заглянули и ушли.

– Папа был дома? – был мой первый вопрос.

– Нет, не было. Они, видимо, даже не знали, к кому пришли, и только заявили, что ищут спрятавшихся юнкеров. Заглядывали во все закоулки, а в столах не рылись и документов не спрашивали. Все было так глупо и неумело, – улыбнулся Лева.

Вечером за чайным столом Нина Александровна Струве, смеясь, рассказывала, как неуверенно обыскивающие ходили по квартире. Петр Струве продолжал жить дома. Он переехал позже. Поселился поблизости в мезонине старинного особняка и выходил только по вечерам. Мы же к нему ходили и днем. Я оставался жить в квартире, занимаемой его семьей, до конца моего пребывания в Москве.

Мне очень трудно сказать, что я делал в первые дни моей службы в комиссариате торговли. Вероятно, ничего относящегося к текущим делам. Во-первых, никаких текущих дел и не было. Ничего не было организовано. Где-то на верхах, в Кремле, шли обсуждения о разграничении сфер деятельности разных советских хозяйственных учреждений и, прежде всего, Комиссариата торговли и промышленности и Совета народного хозяйства (Совнархоза). Отзвуки этих совещаний стали доходить до меня с первых же дней, так как я с первых же дней ежедневно видел Бронского.

Но я только слушал и еще не решался расспрашивать. Служащим нечего было делать, пока наверху не будут установлены принципы организации.

Во-вторых, меня совершенно не интересовало заниматься пустым и вредным советским бумагомаранием, так как моя главная цель была упрочить отношения с Бронским. У меня появилась секретарша, которая и представляла мне какие-то бумаги, но что это были за бумаги, совершенно не помню, значит, они были лишены всякого интереса. Я, видимо, заинтриговал секретаршу машинистку – коренную москвичку. Она видела, что меня все время вызывает начальство, считала, что у меня высокие связи, разговаривала со мной о Марксе, но до конца не была уверена, что я принадлежу к большевистской клике.

Ашуб-Ильзен принимал уже участие в совещаниях на верхах, иногда в Кремле, иногда, по-видимому, в других местах. Он мне постоянно повторял, что Ленин (он говорил всегда – Ильич) очень доверяет Бронскому, и поэтому сфера деятельности Совнархоза будет урезана, а Комиссариат торговли и промышленности получит широкие полномочия по организации всей хозяйственной жизни страны.

– Вы знаете, товарищ (в комиссариате он меня всегда называл товарищем, даже если мы были вдвоем), все зависит от Ильича. Как Ильич решит, так и будет. Вчера вечером тов. Бронский с ним долго беседовал, а потом мне сказал, что все улаживается благоприятно для нашего комиссариата.

Это мнение о непоколебимом авторитете Ленина среди большевистских лидеров я постоянно слышал тогда и от других видных коммунистов и не коммунистов, занимавших высокое положение в организовывавшемся советском аппарате.

Бронский