В стане врагов. Воспоминания о работе в советском правительстве в 1918 году - Аркадий Альфредович Борман

станции разгромщики России говорили на неизвестном мне иностранном языке, думаю, что по-венгерски. Поезд был переполнен мешочниками, а главное мешочницами. Какое меткое русское название – продовольствие с юга на начинавший голодать север действительно везли не в чемоданах (у русского народа не было чемоданов), а в мешках и кульках разной величины. В ящиках тоже не возили – их неудобно было перетаскивать. А мешок взвалил на плечи и шагай. Везли продовольствие еще без особой опаски. Больших строгостей на этой линии еще не было, и в Москве выходили с вокзала без особых трудностей.

В Москве было достаточно друзей, чтобы разыскать кого надо. Сразу выяснил, что моя мать с вотчимом и сестрой уехали в Англию. Отец уже несколько лет жил в Финляндии, сообщения с которой были прерваны. В имение к бабушке и дяде Аркадию я не решился ехать, не запросив их письмом, что с ними, сидят ли они еще там.

Я сразу разыскал семью Струве, мое известие о том, что их старший сын, Глеб, был жив, их сильно подбодрило, несмотря на то, что он был в большевицкой тюрьме.

Я остался в Москве до выяснения разных обстоятельств. В квартире, где жили Струве, в маленьком барском старомосковском особняке, стоявшем в глубине длинного двора, мне нашлась комната.

Странной жизнью жила Москва эти последние свободные месяцы. Советское правительство уже переехало из Петрограда в Московский Кремль[248]. Ленин жил где-то в Кремле. При входе в Кремль требовалось предъявление пропусков. Но все это пока еще было настолько неумело и безграмотно, что все желающие еще проникали туда. В некоторых церквях (а, может быть, еще и во всех – не знаю) в Кремле еще шли богослужения.

Я был в Благовещение у обедни в Успенском соборе. Думаю, что служил патриарх Тихон[249], хотя утверждать не могу, так как толпа была такая, что не было видно, кто служит. Во всяком случае, служба была архиерейская. Стояли плечом к плечу. Многие плакали. Я издали увидел большую голову проф. кн. Е. Н. Трубецкого[250].

Я лично проник в Кремль, предъявив вместо пропуска докторский рецепт со штампом аптеки. Страж революции его долго вертел в руках и потом коротко мне сказал, возвращая его:

– Проходи.

На Лубянке уже существовала Чека[251]. Ходили слухи о каких-то арестах и расстрелах, но ничего определенного в те весенние месяцы в Москве еще не было известно. Во всяком случае, так продолжалось до мая, когда уже начали называть фамилии расстрелянных.

Вероятно, кто-то уже скрывался, но мои знакомые и друзья еще жили у себя на квартирах. Петр Струве жил с семьей и открыто днем ходил по улицам. На его бороду все обращали внимание. Найти его было очень легко. Но, вероятно, еще не искали.

Так же открыто жили и многие другие политики, общественные деятели и журналисты. В Москву понаехало много видных петроградцев. Они жили у знакомых. Среди них, как будто, тоже еще не было арестов.

На улицах была обычная живая толпа. Еще очень многие были в военной форме, конечно, все без погон. Большинство магазинов еще были открыты. Движение было большое, но на автомобилях разъезжали уже только представители новой власти.

Воинские части на улицах попадались очень редко. Иногда стройно маршировал латышский отряд[252], – передавали, что у комиссаров в Москве это единственная дисциплинированная воинская часть, причем утверждали, что она не очень многочисленна. Раза два я видел, как по Москве строем проходили вооруженные китайцы. Большевики их сформировали из китайцев рабочих, привезенных по контрактам во время войны еще до революции. Рассказывали, что китайцы работали в Чека[253].

Банки были закрыты еще в декабре[254], но москвичи как-то изворачивались. Молодежь поступала на службу в какие-то учреждения. Еще было много несоветских учреждений и даже частных контор. Странно подумать, но еще существовали большие объединения промышленников и коммерсантов. Что-то продавали, что-то обменивали, вообще, как-то вертелись. Сейчас даже трудно вспомнить как. Жизнь была еще сравнительно дешевая, и какие-то наличные у людей на руках еще были. Я сам, вероятно, еще жил на запас, взятый три месяца до того в Петрограде. Судя потому, что я совершенно не помню, на какие деньги я жил, вероятно, это не было острым вопросом.

В грязных столовках еще можно было получить что угодно и по сравнительно невысоким ценам.

Город был грязный, запачканный, заплеванный, неприбранный. Почему-то особенно грязно было в парикмахерских и в банях, но, несмотря на это, там всегда были большие очереди.

Кое-кто уезжал на окраины России или собирался уезжать, но не решался пробираться с семьей по железным дорогам, все еще заполненным солдатами, самотеком двигавшимися с фронта.

Большинство же хотело отсидеться, понять, что будет дальше. Существовала общая уверенность, что все скоро изменится, и все были убеждены, что изменится к лучшему. Очень трудно сказать, на чем психологически основывалась эта уверенность. Но можно говорить только о психологии, потому что конкретных данных, указывающих на приближение изменений, не было.

Я ни разу не слышал мрачных предсказаний. Наоборот, разговоры о близком конце советского владычества слышались постоянно. Обыватели просто ждали, а политики всех категорий и оттенков (кроме, конечно, большевиков, которые уже были властью) рассуждали и обсуждали[255].

Не знаю, были ли тогда в Москве активные террористические организации. Думаю, что не было. Во-первых, я хоть одним ухом должен был бы слышать об этом. А во-вторых, они никак не проявлялись. В те времена решительная и хорошо организованная группа могла бы сделать что угодно. У Советов еще не было ни настоящего полицейского аппарата, ни настоящего сыска. Человеческий состав для таких активных антисоветских организаций, конечно, был. Москва была наполнена офицерами. Многие не колеблясь пошли бы на самые рискованные дела. Но, вероятно, для таких дел, прежде всего, нужен руководитель, а его не оказалось. Борис Савинков мог бы еще что-то сделать. За ним тогда еще многие пошли бы. Но и у него тоже, вероятно, не хватило какого-то размаха, какой-то дерзости. Он работал, и, вероятно, результатом его работы было ярославское восстание[256], вспыхнувшее летом. Но это было не то. Надо было действовать в самом центре.

Положение внутри России, конечно, было связано больше чем когда-либо с общим мировым положением, уже по одному тому, что германская армия занимала большие пространства западных районов империи.

У центральной власти, которая находилась в руках большевиков, тогда совершенно не было никакой силы для сопротивления германской армии, если бы она решилась продолжать продвижение на восток. Она могла сделать в