В стане врагов. Воспоминания о работе в советском правительстве в 1918 году - Аркадий Альфредович Борман

России все, что угодно, посадить в Москве какое угодно правительство. Но по каким-то соображениям Германия не решалась на это, и германская армия продолжала находиться очень далеко от Петрограда и Москвы. Она была гораздо дальше, чем в 1941 и 1942 годах, когда для продвижения на восток ей приходилось преодолевать организованное военное сопротивление.

Москва была совершенно отрезана от союзнического мира. Почта и телеграф с заграницей не действовали, хотя, казалось бы, что через Мурманск можно было направлять почту. Очень возможно, что у Советского Правительства на этот счет было соглашение с немцами. Радиопередач не существовало. В Москве сидел английский консул Локкарт[257] и не то консул, не то консульский представитель Франции. Находились в Москве и консульские представители других стран. Союзные посольства покинули Россию через Архангельск в феврале или в начале марта[258].

Конечно, в Москве находились и неявные союзнические агенты, но все они тоже были отрезаны от своих стран, не получали регулярных сообщений, а иногда действовали даже на основании совершенно ложных сведений.

Но зато в Москве уже водворилось германское посольство с большим штатом служащих и, вероятно, с проектами широкой деятельности[259].

Сведения о мировых событиях шли через Германию. Естественно, что они передавались в благоприятном для Германии духе.

Кроме западных районов России германская армия занимала часть юга России, где она продолжала продвигаться вперед. Она подходила к Ростову-на-Дону[260].

В советских газетах все время печатались немецкие сообщения об успешном развитии германского наступления во Франции и об огромных потерях союзников[261].

Все это производило впечатление даже на людей, привыкших взвешивать и учитывать общую обстановку.

Если сведения о мировой обстановке доходили в искаженном виде, то сведения о том, что делается на русских восточных и юго-восточных окраинах, почти совершенно не доходили до Москвы. Москвичи в марте и, может быть, даже в течение всего апреля еще не знали, происходит ли где-нибудь борьба с большевиками. След Добровольческой армии был потерян. Многие считали, что ее уже не существует. Об удачном окончании первого (Ледяного) похода, о том, что ген. Деникин принял на себя командование после смерти Корнилова, узнали позже, вероятно, не раньше мая. О движении в Сибири и восточных казачьих областях знали еще меньше.

Находившиеся в Москве немцы пытались установить сношения с русскими политическими деятелями. Они очень хотели войти в сношения с кадетскими лидерами. Но их не нашли. За исключением отдельных лиц, вроде Б. Э. Нольде[262], Аджемова[263] и Котляревского[264], с ними никто не хотел разговаривать. Немцы это поняли и, видимо, в Москве и Петрограде перестали добиваться установления связи с либеральными политическими лидерами.

Существовало общее твердое сознание, что война не кончена, что Россия дала обещание союзникам ее не кончать без сговора с ними и что необходимо сдержать это обещание. Большевики рассматривались многими как военный эпизод, как удачный немецкий военно-политический шаг.

Члены Государственной Думы, общественные и политические деятели, профессора, писатели и журналисты, находившиеся в Москве и все еще беспрепятственно между собой встречавшиеся, считали, что они несут ответственность за обязательства, данные союзникам императорским правительством и подтвержденные Временным правительством.

В сознании многих большевики были просто ставленниками военного врага России, поэтому к ним следовало относиться соответственным образом. Выходившие еще свободные газеты поддерживали эту точку зрения.

Все усилия были направлены на установление связи с находившимися в Москве консульскими представителями союзников и на восстановление личных сношений с русскими единомышленниками, которые уже были за границей. Последнее было довольно безнадежным делом. До Мурманска было очень далеко, и железная дорога действовала плохо. Архангельский порт еще был закрыт из-за времени года[265]. В Сибирь уезжали, но оттуда никто не возвращался.

Приходилось ждать. Однако людям, привыкшим к общественно-политической работе и полным тревоги за судьбы родины, нелегко было ждать сложа руки. Некоторые считали, что надо всячески поддерживать не тронутые еще большевиками различные общественные организации. Самой большой из них была кооперация. Кн. Д. И. Шаховской[266] весь ушел в нее.

Другие находили, что необходимо в спешном порядке создавать тайные общества и организовать борьбу с большевиками. Приблизительно к этому времени относится создание Национального центра[267]. Это была организация с очень расплывчатыми представлениями о борьбе, и вся ее деятельность почти исключительно сводилась к помощи тем, кто уходил для борьбы, и к связи. В ней совершенно не было тех авантюристических и дерзких людей, которые еще могли бы что-то сделать. Она состояла из почтенных лиц, считавших своим долгом готовиться к борьбе и смотревших на свое участие в организации скорее как на жертву на алтарь отечества против страшных темных сил. Когда выяснилось, что Добровольческая армия[268] существует, часть деятелей этой организации перебрались туда, а другие жертву принесли – они погибли в подвалах чеки.

Наконец третьи, как было указано выше, вели переговоры с союзными явными и тайными представителями и настаивали на том, что в общих интересах всех союзных стран, а не только одной России, необходимо как можно скорее вооруженной рукой свергнуть большевистскую власть.

О том, что делается в большевистских кругах, знали очень плохо, из третьих рук. Если бы больше знали, яснее бы понимали, насколько советская власть в организационном отношении еще была слаба.

Большевистские газеты, конечно, были очень осторожны и о себе ничего не рассказывали.

Личных знакомств и отношений с большевистскими лидерами почти ни у кого не было. Большинство из них приехало из-за границы уже после Февральской революции, другие вернулись из ссылки. Связей у них в России не было.

Поэтому ни их, ни о них просто ничего не знали или знали очень приблизительно. Тем более не знали иностранных коммунистов или иностранных попутчиков, которые появились вместе с ними и сразу заняли крупные посты в советской администрации.

По-настоящему было только известно имя Ленина[269] и Троцкого[270], да и то, многие узнали эти имена лишь за последний год, когда они приехали в Россию. Для многих их имена были неразрывно связаны с военным врагом – немцами.

Слыхали еще о Чичерине[271]. О нем говорили как о каком-то выродке, о полусумасшедшем, о недостойном представителе хорошего рода.

В несоциалистических кругах никогда не слышали имя Дзержинского[272], Томского[273], Подвойского[274], Нахамкеса[275]. Имя Сталина[276] просто никем не произносилось. Никого не интересовало, кто такие Каменев[277], Литвинов[278], Зиновьев, Красин[279]. Не интересовало, пока они не показали себя. Уже скорее слышали имя Крыленки, нашлись офицеры, которые служили в