В стане врагов. Воспоминания о работе в советском правительстве в 1918 году - Аркадий Альфредович Борман

Прошло еще несколько дней. Спокойствие в городе продолжалось, но никаких вестей из других мест не поступало. Новороссийск был совершенно отрезан от всего мира. Наконец начали ходить слухи, что Добровольческая армия покинула Ростов и куда-то ушла.

Пленники продолжали сидеть в тюрьме, но я больше ничего не мог сделать и решил пробираться кружным путем, через Туапсе и станцию Кавказскую, в Ростов. Довольно быстро я очутился на ст. Кавказской, у которой был типичный вид красного тыла. Газетный киоск был переполнен большевистской литературой. Я стал его рассматривать и вдруг, почти инстинктивно, отскочил от полок с брошюрами, где на видном месте стояла и моя брошюра – «Без аннексий и контрибуций», изданная еще в мае в Петрограде Кадетской партией. В этой брошюре я доказывал всю бессмысленность распространяемого тогда левыми партиями лозунга «без аннексий и контрибуций». Видимо, малограмотный заведующий советской печатью был сбит с толку моим названием.

До Ростова я доехал спокойно. В вагоне передавали, что кое-где на станциях из вагона вытаскивают людей офицерского вида и тут же за водокачкой их расстреливают. Из нашего вагона никого не вытащили. Не знаю, что происходило в других вагонах.

Добровольческая армия ушла из Ростова в неизвестном направлении. Квартира, в которой я оставил свои вещи, была разгромлена. Неразумно было пускаться одному в степь, да еще неизвестно куда.

Я направился в Москву.

Какая же судьба постигла новороссийских пленников? Об этом я узнал позже. Их судьба была поистине фантастична.

Когда весной 1918 года германская армия заняла Севастополь и потребовала передачи ей всех находившихся там русских судов[241], то матросы вдруг временно очнулись от революционного угара. Большинство судов успело уйти в Новороссийск. Некоторые из них были затоплены на внешнем рейде этого города[242]. Матросские команды появились в городе, где уже действовала советская власть.

– Что у вас тут делается? Кто сидит в тюрьме? – спрашивали матросские заправилы.

Им сообщили о белых пленниках.

– Теперь нет ни белых, ни красных. У нас один враг – это немцы, – последовал ответ.

Заключенных было приказано немедленно отпустить. Офицеры и юнкера поторопились смыться из Новороссийска.

Когда более года спустя я попал в район расположения Вооруженных сил Юга России, то до меня дошли слухи, что некоторые из этих пленников уже служили в белых войсках.

Часть вторая

Москва в марте 1918 года

Путешествие из Новороссийска в Ростов заняло несколько дней. Путь через Екатеринодар был закрыт. Мы в Новороссийске не знали, что происходит на этой линии. Пришлось ехать через Туапсе и Армавир.

До Армавира, как пароходом, так и поездом, было сравнительно спокойно. Нигде не чувствовалась близость гражданской войны. Но в Армавире, находящимся на главной линии Владикавказской дороги, соединяющей центральную Россию с Закавказьем, все изменилось. Вокзал имел вид ближнего военного тыла. Матросы зверского вида, вооруженные до зубов, красногвардейцы, тогда так называли большевистских вооруженных рабочих. Все они косились на мой хороший полушубок военного образца. Вероятно, проверяли документы. Во всяком случае, у меня все было в порядке. «Белый билет»[243] свидетельствовал о том, что я никогда не был в армии. А это было самое главное, так как искали «офицеров, юнкерей и кадетов». Рассматривая киоск с советской пропагандной[244] литературой, я вдруг чуть не отскочил от него. На самом видном месте лежала моя брошюра, изданная кадетской партией – «Мир без аннексий и контрибуций». У советских пропагандистов, вероятно, не хватало брошюр и их сбило с толку мое заглавие. А внутрь они не заглянули.

Я не сразу попал в ростовский поезд, кажется, ждал день или два. Он медленно тащился по кубанским степям, уже согреваемым приветливым весенним солнцем. На станциях были долгие остановки, везде следы войны. Проверка документов тогда была еще совсем неумелая. Рассказывали о том, как из вагонов иногда выводили офицеров и тут же около станции расстреливали. Это, несомненно, было, но я этого не видал, может быть, потому что предусмотрительно высмотрел вагон, наполненный бабами-мешочницами. Говорили, что офицеров определяли «по зубам и по рукам». Если есть вставные золотые зубы и руки без мозолей – значит офицер.

Местные пассажиры-казаки намеками сообщали, что где-то в степях белые. Но я ни от кого не мог добиться точных указаний. Да нельзя и было расспрашивать, особенно настойчиво. На одной из станций поезд простоял несколько часов. Ходили смутные слухи, что путь был перерезан белыми. Судя по сравнению дат, так и было – казачьи части пересекали линию Владикавказской железной дороги. В голове бродили смутные мысли, не убежать ли в степь. Но одному бежать нелегко, а со спутниками как-то не сошелся. Расхаживая по платформе на этой долгой остановке, я слыхал, как нищий, по-видимому, слепой, уже пел монотонным голосом стих о сражениях с Корниловым и с юнкерами.

Как изменился Ростов за два месяца, что я его покинул. Его захлестнула серая масса большевистской солдатни, она расплылась по городу. Ее страшное дыхание ощущалось повсюду. Квартира В. Ф. Зелера[245], где я оставил свои вещи, была разгромлена. Ростовский лидер кадетской партии и административный глава города при Временном правительстве, Владимир Феофилович Зелер, благополучно скрылся с семьей. Сейчас он проживает в Париже. С трудом удалось обнаружить несколько скрывающихся знакомых. Большинство уже уехало из Ростова и Новочеркасска. От них узнал, что Добровольческая армия в начале февраля ушла в степь. Я не встретил никого, кто бы имел о ней сведения.

Кроме казаков, среди которых у меня не было связей, может быть, таких людей и не было. А может быть, и казаки ничего не знали. Скрываясь, люди потеряли друг друга. Я выяснил, что Петр Струве с кн. Г. Н. Трубецким уехали на север. Но я ни от кого не слыхал, что Милюков остался в городе. Он просидел в Ростове безвыходно в одной комнате до апреля, когда город был освобожден от большевиков сразу тремя силами, действующими совершенно порознь – немецкой кавалерией, казаками и дроздовцами[246].

Сообщение с севером было нормальное. Действовал телеграф. Я отправил телеграмму в Петроград моей матери, она ее получила чуть ли не накануне своего отъезда в Англию через Мурманск[247].

В Ростове говорили, что повсюду расстреливают офицеров.

Я, не задерживаясь, выехал на север.

Навстречу все время попадались красные вооруженные отряды – войсками их в то время было трудно назвать. Больше всего было матросов. Пушки на открытых платформах без чехлов. На какой-то станции большой отряд китайцев. На другой