В стане врагов. Воспоминания о работе в советском правительстве в 1918 году - Аркадий Альфредович Борман

Официально власть находится в руках атамана, но фактически под контролем местного совета, который, впрочем, тоже боялся себя проявлять. Ведь кругом все же казаки. На чью сторону они, в конце концов, станут?

Я побывал у атамана Филимонова. Он выразил сожаление, что за пушками была послана вооруженная команда, да еще демонстративно.

– Их следовало отправить в товарных вагонах, засыпанными зерном. Все бы обошлось благополучно, – наставительно сказал мне Филимонов.

Это, может быть, было и верно, но не совсем понятно, почему он сам просил прислать за пушками кого-нибудь.

Кубанский атаман объясняет мне, что теперь за этими пушками уже следят какие-то товарищи, и они не позволят отправить их из Екатеринодара.

– Что касается освобождения арестованных, – говорит он, – то я решительно ничем не могу вам помочь. Повидайте Покровского[237], – добавляет он.

– Кто такой Покровский? – спрашиваю я.

– Кап. Покровский, летчик, очень энергичный, толковый и решительный человек, – отвечает мне Филимонов.

– Покровский, Покровский? Летчик Покровский? – переспрашиваю я.

– Вы его знаете?

– Я знал авиатора поручика Покровского на Западном фронте, небольшого роста, с длинным носом, кажется со шрамом на лице, – отвечаю я.

– Думаю, что это он, – говорит мне атаман Филимонов. – Советую вам повидать его. Его отряд помещается в здании училища (поскольку помню, коммерческого училища).

Я разыскиваю это здание. У входа стоит, по-видимому, охрана, именно охрана, а не часовые. Стоят гурьбой молоденькие гимназисты и реалисты, и более старшие (хотя тоже молодые) черкесы.

К атаману отряда без доклада нельзя.

Называю свою фамилию и прошу доложить обо мне. Прошу также напомнить атаману, что встречался с ним под Варшавой.

Через несколько минут посыльный возвращается.

– Пожалуйте.

Идем по длинным коридорам училища. Около одной из дверей стоит часовой. На двери надпись: «Атаман отряда». Меня вводят.

Покровский как-то раздался вширь, пожалуй, постарел. Ведь мы не виделись больше двух лет.

– Как же, как же, очень хорошо помню, – говорит мне кап. Покровский. – Вы были с каким-то санитарным отрядом. Мы у вас много раз пили чай. Очень рад, что вы здесь. Общественность оказывает нам моральную поддержку.

– Ну, какая же я общественность, – улыбаясь, отвечаю я Покровскому.

– Ну, если хотите, просто штатский, нам ведь все нужны. Только общими усилиями мы сможем с ними справиться, – торопливо говорит Покровский.

– Главное организация и дисциплина, – продолжает он. – Вот здесь, например, знаете, почему Филимонова еще не свергли товарищи?

– Почему?

– Да потому что я здесь с казачатами, гимназистами и небольшой группой черкесов. Но они хорошо знают, что, если понадобится, я начну стрелять.

Я объясняю Покровскому мою задачу.

– Об этом нужно подумать. Я сделаю все возможное для их освобождения, – говорит он.

Узнав, что мне негде ночевать, он оставляет меня в своей комнате, благо вторая кровать пуста.

Я провел у Покровского двое суток. Он бранил атамана Филимонова за отсутствие решительности.

– Подумайте только, атаман, а боится пальцем шевельнуть. Меня с моими мальчишками товарищи боятся куда больше, чем Филимонова, – вновь повторяет мне Покровский.

В течение этих двух дней Покровский подробно расспрашивал меня о положении в Новороссийске и под конец решил послать туда группу людей, вооруженных гранатами, взять приступом тюрьму и освободить заключенных. А затем они должны будут разбежаться.

– А если мы наткнемся на сопротивление со стороны матросов? – возражаю я.

– Я, может быть, лично возглавлю эту группу и мы сумеем сломать всякое сопротивление, – отвечает мне Покровский и его глаза загораются пронизывающими огоньками.

– А вы возвращайтесь в Ростов, доложите генералам, что я хочу предпринять, запаситесь фальшивыми удостоверениями для всех чинов отряда, ну, конечно, и деньгами. Затем поскорее возвращайтесь через Кущевку в Новороссийск и ждите меня там. Приблизительно через неделю мы будем там, а потом уходить будем уже вместе, – дает он мне отчетливую инструкцию.

Думаю, что я отсутствовал из Ростова дней 10. Но там атмосфера успела сильно перемениться. Определенно чувствовалось, что бои приближаются к городу. В особняке Парамонова, где расположился штаб, кипела бурная деятельность. Это было заметно уже на улице перед особняком. Какой-то бородатый подполковник в золотых очках энергично распоряжался несколькими броневиками. Тут же с озабоченным и важным видом чем-то были заняты две молодые женщины в военной форме. На одной из них были погоны подпоручика – невиданное явление в те времена. Другая, высокая и красивая, кажется, была без погон. Мне сказали, что это княжна Черкасская. Позже я узнал, что она довольно скоро была убита в бою.

Меня стали водить по генералам. У каждого была своя комната и каждый сидел за столом. В первую очередь я попал к Алексееву. Я видел его в начале ноября в Новочеркасске в вагоне на запасных путях. Докладывал ему тогда о положении в Петрограде, откуда я был прислан. В нем тогда еще не чувствовалось уверенности начальника. Теперь же я ее почувствовал. Ген. Алексеев внимательно выслушал меня, посмотрел на меня, как мне помнится, через свои золотые очки и сказал:

– Уж если нас вынудили пойти на это, надо идти до конца. Только бы жертв было меньше. А ведь какие все прекрасные юноши. Такое горение. Я распоряжусь, чтобы вам выдали деньги и удостоверения. Зашейте их хоть в свой полушубок. А теперь пройдите к ген. Корнилову.

Я шел к легендарному для меня Корнилову с большим волнением. Он также сидел за письменным столом в маленькой комнатке, превращенной в кабинет командующего. При входе в эту комнату не было никакой охраны. Вообще говоря, в особняк Парамонова впускали без особых формальностей и пропусков, да и кому было заниматься этими пропусками. Проводили по знакомству или после быстрого опроса, – какой части, где она находилась в последний момент, кто был ее последним командиром.

Генерал Корнилов сухо поздоровался со мной и посадил меня около своего стола. Между ним и мною был открытый ящик стола, в котором лежал браунинг средней величины. В течение моего доклада генерал Корнилов не отрывал своего острого взгляда от меня. Его в первую очередь интересовало положение в Новороссийске и Екатеринодаре. Он также подробно расспрашивал меня о Покровском. Судьба артиллеристов как бы уходила у него на задний план.

– Конечно, молодец Покровский, он ведь спасает положение Филимонова. Если бы каждый так умел проявлять свою инициативу, – сказал мне ген. Корнилов.

Он говорил отрывистыми фразами. В нем чувствовалось напряжение. Его полуазиатские черты придавали его лицу еще большую решимость и какую-то строгость. В них не было мягкости Алексеева. В первый момент я даже подумал, что он