В стане врагов. Воспоминания о работе в советском правительстве в 1918 году - Аркадий Альфредович Борман

чем-то был недоволен. Но просидев у него около четверти часа (а может быть, и больше), я понял, что он был заинтересован моим докладом. И крепко пожал мне руку при нашем расставании. Он ничего не сказал мне о возможных жертвах, только уже в конце разговора пожелал удачи в деле исполнения затеянного плана и как бы бросил в сторону: «Берегите друг друга».

Уходя от него, я не чувствовал никакого обаяния его личности, но его имя было овеяно для нас славой, и я, конечно, находился под впечатлением этой славы почти легендарного для меня генерала.

– Завтра явитесь к ген. Романовскому, и он передаст вам все необходимое, – были последние слова Корнилова, обращенные ко мне.

Прием был окончен, он привстал и снова пожал мне руку.

Теперь, спустя почти пятьдесят лет, я не помню всех подробностей нашего разговора. Но у меня на всю жизнь осталось впечатление, что генерал Корнилов был как молния, и мне казалось, что иногда из его глаз летят искры. Во время разговора иногда он перебивал сам себя и своим упорным взглядом все время смотрел на меня.

Это был, конечно, военный вождь. Генерал на белом коне. Но когда мы беседовали, только браунинг, видневшийся в открытом ящике письменного стола, напоминал мне об исключительной обстановке, в которой мы находились.

На следующий день, а может быть через два дня, меня принял нач. шт. ген. Романовский, также занимавший отдельную комнату во втором этаже просторного особняка Парамонова.

Он был приветлив и благодушен и, желая, по-видимому, чем-нибудь порадовать меня, сказал мне, что весь штаб знает о плане Покровского, и тоже пожелал мне удачи. Ген. Романовский протянул мне пачку удостоверений и вместо денег пачку купюр «Займа Свободы», которые ходили наравне с кредитными билетами[238].

Я колебался все это брать от генерала и сказал, что если всему штабу известно о плане нападения на тюрьму, то я в Новороссийск не могу возвращаться. Ведь для успеха этого плана, прежде всего, необходима была полная тайна.

Романовский был удивлен моим ответом, а может быть тем, что сам не подумал, что разглашать этот план никак не следовало.

Но его нельзя винить в этой оплошности. Трудно было генералам, да и вообще всем офицерам, превратиться из начальников в конспираторов. Он признался в своей ошибке и обещал собрать своих сотрудников и приказать им молчать.

Я отправился в Новороссийск, но мысль о том, что многие могут знать о нашем плане, не покидала меня. Поселился я в той же семье, ничего, конечно, не говоря о том, что я жду прибытия из Екатеринодара вооруженных людей. Деньги я держал в большом кармане полушубка, а удостоверения были зашиты под подкладку.

Само собой разумеется, что ожидание меня волновало. Но почтовое сообщение с Екатеринодаром было прервано. Покровский и его люди все не являлись, и я не мог понять, в чем дело. Только приблизительно дней через десять дошли до Новороссийска слухи, что красные заняли Екатеринодар, а Филимонов и Покровский с небольшим отрядом отошли куда-то в степь[239].

Стало ясно, что план Покровского не может быть осуществлен.

Арестованные продолжали сидеть в тюрьме. Как я выяснил, почти через пятьдесят лет уже в Америке, местная молодежь наладила доставку им продовольствия. А одна барышня, кажется, позже даже вышла замуж за одного из арестованных офицеров. Моя корреспондентка очень волновалась, списываясь со мной, и все старалась получить от меня подробности о судьбе тех или иных лиц. О судьбе людей для нас обоих уже почти в доисторические времена.

Пока я обдумывал, что мне следует предпринять, железнодорожное движение из Новороссийска прекратилось. В городе передавали, что где-то на линии идут бои. Но слухи эти были довольно неопределенными.

В одно зимнее утро в городе все переменилось. Довольно пустой Новороссийск вдруг оказался переполненным солдатской толпой. За месяцы революции мы уже привыкли к таким толпам революционной солдатчины. Но эта солдатская толпа, залившая Новороссийск, отличалась от обычной солдатской толпы времен революции. Почти каждый солдат тащил на себе какое-то добро. Один сгибался под тяжестью огромного зеркала в золотой раме, другой тащил кресло, третий разукрашенный сундук, четвертый тянул медные кастрюли. Оказывается, в Новороссийск с Кавказского фронта морем пришла дивизия, кажется 94-я[240], но поручиться теперь не могу. Перед своей погрузкой она разгромила турецкий город и увозила с собой награбленную добычу.

Я случайно попал на Новороссийский базар и увидел доблестное революционное воинство, продававшее по дешевке обстановку турецкого портового города. И не только обстановку…

Меня остановил немолодой уже солдат (как мне тогда казалось), державший за руку красивую молодую женщину – явно турчанку, – и предложил мне у него ее купить. Я по молодости лет сконфузился и даже не остановился. А ведь я мог ее спасти.

И вдруг вся эта серая масса ощетинилась против неожиданного врага, который будто бы мешал ей спокойно разъехаться по домам. Большевистские комиссары заявили солдатам, что офицеры и кадеты преграждают им путь на Екатеринодар. Кто же хочет поскорее попасть домой, берись сразу за винтовку. Кому же из этой распущенной солдатни хотелось браться за винтовку? Прежде всего, комиссары натравили их на своих же офицеров. В одну ночь многие офицеры были схвачены и некоторые расстреляны. Однако на улицах еще можно было заметить людей офицерского вида, но уже без погон. В городе еще были открыты рестораны и матросский отряд занялся разоружением офицеров.

Входит десяток матросов в ресторан, где сидят человек двадцать пять офицеров.

– Сдавай оружие.

Офицеры этой дивизии покорно, без возражений, сдают матросам свои револьверы.

Матросы подходят к столику, где сидит один подполковник без правой руки. Его грудь разукрашена русскими и иностранными орденами.

– Товарищ, ваш револьвер.

Подполковник медленно достает револьвер, кладет палец на курок и говорит:

– Возьми.

Револьвер лежит на столе, его дуло направлено на живот ближайшего матроса.

«Краса революции» застывает, видно, что они этого не ожидали. Потом один из матросов говорит:

– А ну его, калеку, идем дальше, братва.

Во всем зале только однорукий офицер остался с револьвером. Это был местный уроженец, подполковник Мельников.

По городу пошли расстрелы. Настало очень тревожное время. Я засунул мои билеты «Займа Свободы» между подошвой и носком. Пришлось все время менять квартиры, не разуваясь несколько дней. А когда, наконец, эта дивизия ушла в екатеринодарском направлении и атмосфера в городе несколько успокоилась, я, наконец, снял сапоги, но «Займа Свободы» в них не нашел. Осталась только узенькая каемочка, напоминавшая, что в сапогах были ценные бумаги и что я их во время моего