В стане врагов. Воспоминания о работе в советском правительстве в 1918 году - Аркадий Альфредович Борман

Больше говорили о матросе Дыбенко[280], который, кажется, был сделан комиссаром по морским делам. Остряки выражали сожаление, что он не заместитель комиссара, так как тогда его можно было бы называть «Замкомпоморде»[281].

Иногда из антисоветских социалистических кругов передавали скорее анекдотические сведения о представителях новой власти и выслушивали их с презрительной улыбкой.

Много рассказывали, как Литвинов обжулил тех своих товарищей, которые привезли ему в Европу деньги, ограбленные из какого-то провинциального отделения Государственного банка[282]. Передавали также, что австрийские социал-демократы звали Карла Радека – Крадеком, так как он кого-то из них обокрал самым простым образом.

Вообще же большевиков больших и малых презирали, считали преступниками и особенно даже не интересовались тем, что у них делается. Всех их ставили под один ранжир:

– Что о них говорить. Когда они кончатся, тогда разберем дело каждого в отдельности. А сейчас знаем их очень хорошо – одним словом, большевики, – так рассуждали очень многие.

Полезные мысли приходят случайно и, может быть, еще случайнее осуществляются.

Как-то за чайным столом у Струве кроме кн. Г. Н. Трубецкого сидело еще несколько человек, коренных москвичей. Уютно пили чай в небольшой столовой, уставленной старинной мебелью. Новая большевистская Москва была где-то там за стеной, а здесь на стенах висели старинные важные портреты, напоминая о блестящем прошлом древней русской столицы. Один из молодых москвичей в военной гимнастерке со следами погон на плечах стал рассказывать, как ловко его приятели устроились в каком-то советском учреждении, и сейчас с их помощью можно снимать с собственного счета в национализированном банке любую сумму денег[283]. Благодаря им некоторые московские богачи уже получили очень крупные суммы.

– Эту тактику надо развивать, – сказал высокий энергичный универсант. – Вы что думаете об этом, Петр Бернгардович? – обратился он к Струве.

Струве погладил свою бороду и, хитро посмотрев на говорившего, ответил:

– Пожалуй, если это делать осторожно, то может и толк выйти.

Разговор продолжался на эту тему. Я разговор этот запомнил.

Сперва мне совершенно не приходило в голову поступить на службу к большевикам с целью разведки или более активной работы. Психологически они были менее приемлемы, чем даже немцы. Казалось совершенно невозможным поступить к ним на службу в расчете на то, что, может быть, удастся работать против них.

Как-то приходит проф. И. А. Ильин[284] и заявляет, что есть возможность посадить своего человека в московский комиссариат финансов (может быть, это учреждение называлось как-то иначе) в качестве заведующего текущими счетами. От этого заведующего зависит снимать деньги со счетов. Ильин предложил мне занять это место, но указал, что надо знать банковское дело.

– Необходимо посадить своего человека, будут деньги для работы.

Я вступаю в переговоры с соответствующими лицами, но сразу же выяснилось, что я непригоден в виду полного незнания дела.

Через несколько дней я встретил на улице моего бывшего сослуживца по Земскому союзу[285] А. И. Ашуб-Ильзена[286].

– Что вы делаете в Москве? – как всегда очень энергично спросил он.

– Да пока ничего, надо искать работу, – ответил я.

– Да, надо работать, товарищ (раньше я не слышал от него такого обращения). Приходите ко мне в комиссариат торговли и промышленности[287], поговорим.

Я обещал зайти.

Обсудив с друзьями все возможности, я решился пойти в комиссариат.

Всякое учреждение советской власти в нашем представлении было вражеским лагерем.

В комиссариате торговли и промышленности

Выждав несколько дней, я явился в Комиссариат торговли и промышленности, помещавшийся недалеко от Кремля в здании какого-то страхового общества, закрытого советской властью[288].

Все здание еще выглядело довольно пустым. На лестницах стояла конторская мебель, и было неясно, выносят или вносят ее.

По почтительности очень молодых и небрежно одетых комиссариатских курьеров, с которой произносилось имя «тов. Ашуба», я сразу понял, что он занимает большое положение. Меня провели в приемную, в которой стояло только два или три венских стула. Несколько стеклянных дверей, видимо, вели в отдельные бюро. Первое, что мне бросилось в глаза на одной из дверей, была большая вывеска по-английски: «Время – деньги», написанная следующим образом: «Times is Money»[289].

Через несколько минут коренастый матрос добродушного вида и без оружия (тогда мы привыкли видеть матросов всегда вооруженными) пропустил меня в большую комнату, где у совершенно пустого стола на венском стуле сидел Ашуб. Около него стоял еще один стул, на который я и сел.

Внешность Альфреда Ивановича Ашуба-Ильзена бросалась в глаза. Это был небольшой, коренастый человек, за тридцать лет, с длинной ярко-рыжей бородой и почти голым черепом. Откуда он взялся, и кто он был, для меня навсегда оставалось непонятным. В Земском союзе, в районе Вилейки, он исполнял какие-то хозяйственные поручения. У него всегда был очень энергичный вид, независимо от того, чем он был занят, организацией ли чайной для солдат, или подготовкой доклада в Совнарком. Я его мало знал по Земскому союзу, но, встретив его, вспомнил какие-то его рассуждения о марксизме. По-русски он говорил совершенно чисто, как только говорит человек, выросший в России. Он был, во всяком случае, начитанным человеком, знал историю русского революционного движения и русскую литературу. Об его происхождении ходили противоречивые слухи. Говорили, что он латыш из Риги, но говорили также, что он сын генерала, что очень сомнительно. Прямого вопроса о его происхождении я ему никогда не ставил, а на наводящие вопросы он не отвечал, точно их не понимал, хотя понимал он все очень быстро. Создавалось впечатление, что он что-то скрывал. Что и от кого? Сколько-то лет он провел в Швейцарии, но, судя по тому, что я его встретил на фронте в 1916 году, он, вероятно, вернулся до войны, хотя и это-то утверждать нельзя. Я никогда не слыхал, чтобы он говорил на каком-нибудь иностранном языке, хотя кругом многие представители новой власти говорили между собой не по-русски. В партии тогда он еще не состоял, но, как я слыхал, позже вошел в нее. Служил ли он кому-нибудь кроме большевиков? Кому? Очень трудно ответить на этот вопрос. Во всяком случае, я уверен, что ни русским белым, ни союзникам он не служил.

Альфред Иванович Ашуб (может быть Ашуп) Ильзен являлся очень типичной фигурой для того времени. В первое время большевизма откуда-то появилось много лиц непонятного происхождения, национальности и общественного положения.

Многие из них вначале не состояли в