В стане врагов. Воспоминания о работе в советском правительстве в 1918 году - Аркадий Альфредович Борман

как-то стал мне рассказывать с восхищением о замечательных свойствах Ленина, о том, что он всегда ведет каждое заседание, что его слушаются беспрекословно и что, если бы не он, среди руководителей партии постоянно возникали бы разногласия.

– Пока есть Ильич, мы уверены, что все будет сделано, как следует.

Этот разговор велся не в комиссариате, а в номере Бронского, где можно было говорить очень много, так как Бронский считал, что я «свой».

– Другими словами, он диктатор, – сказал я.

– Что вы, товарищ, среди нас нет и не может быть диктаторов. Это противно марксизму. У нас диктатура пролетариата, но не отдельных личностей. Товарищу Ленину было бы неприятно, если бы он услышал это. Нет, он не может быть диктатором, он не может быть диктатором.

Я чувствовал, что Бронский подыскивает какие-то определения, чтобы характеризовать положение Ленина в партии.

– Конечно, он не диктатор управления, но, если вы хотите, он интеллектуальный диктатор, он всецело руководит нами. Против того, что он говорит, возражать невозможно, и если даже возникают разногласия, он всегда их сгладит.

Комиссариатские служащие, видя, что я постоянно захожу в кабинеты Бронского и Ашуба, относились ко мне как к высшему начальству.

Состав служащих тоже представлял сборную команду. Одни нанялись только из-за заработка. Они держали себя сдержанно и деловито. Другие подчеркивали свой революционный пыл. Многие с самого начала поступления в комиссариат старались делать карьеру или пользовались своим служебным положением, чтобы что-то устраивать для себя. Заведующий зданием, у которого на дверях значилось «Times is Money», усиленно крал канцелярские принадлежности и продавал их в городе. Довольно скоро он куда-то перевелся, чуть ли не в чеку.

Старых чиновников Министерства торговли и промышленности почти не было. Среди служащих уже было несколько коммунистов, и они хлопотали о создании комячейки. Но это все был такой серый народ, что они занимали самые низшие должности.

Довольно скоро после моего поступления в комиссариат, может быть через неделю или через две, Бронский просил меня прийти к нему в гостиницу «Метрополь» для обсуждения проекта монополии внешней торговли.

Вход, лестницы, коридоры «Метрополя» были совершенно испачканы представителями новой власти, в распоряжении высших служащих которой находилась эта гостиница.

Внизу в столовой для привилегированных старые лакеи в обшмыганных куртках подавали плохенький обед. Рядом с обеденным залом было большое помещение, в котором устраивали коммунистические собрания, тоже только для своих.

Никакой наружной охраны в «Метрополе» не было, и пускали туда без всяких пропусков, но, насколько помнится, в столовой спрашивали какие-то особые удостоверения, которые надо было получать где-то в гостинице.

Кто занимал бесчисленные номера большой гостиницы, я точно не знаю. Но знаю, что там размещалась часть советских сановников, по-видимому, звезды второй величины. Почему-то номера 305, 405 и 505, расположенные друг над другом, занимались видными советскими хозяйственниками или теоретиками-экономистами. Бронский жил в 405-м. А наверху 505-й занимал отвратительный урод Ларин с полупараличными руками[296]. При нем неотступно состояли две молодые цветущие сестры (не сестры милосердия, а просто сестры, и их амплуа было совершенно другое). Они развели над номером Бронского целое хозяйство и кормили с ложечки своего пашу, который только изрекал марксистские истины. В этом хозяйстве они, вероятно, очень усердствовали, потому что потолок в номере Бронского неоднократно протекал.

Это были двойные нарядные номера. Бронский сперва жил совершенно по-студенчески. На столе в бумажке лежала колбаса и сухой хлеб. Позже, летом, он очень ценил, когда ему приносили вишни. Еще позже появилась какая-то Ядвига, которая быстро привела его хозяйство в порядок.

Рядом с этими руководителями новой властью, людьми, которые мало интересовались подробностями жизни, в огромном «Метрополе» ютились людишки, прилипшие к этой власти только из-за материальных благ. В этой большой московской гостинице начинал создаваться новый служилый класс, на котором до сих пор держатся большевики. Привлекали дешевые комнаты, внизу была дешевая столовая, где кормили, хотя и плохо, но все-таки лучше, чем в городе. Перепадали иногда какие-то продукты, а то и конфискованные материя и обувь. Разговоры в этих комнатах велись самые обывательские – о том, как получить прибавку и где добыть подешевле провизию. Первыми исполнителями коммунистических программ были люди, против которых эти программы были направлены. По своему составу эти лица были довольно разнообразны. Но, во всяком случае, они были менее определенны, чем комиссары в соседних номерах. Мелкие чиновники, торговые служащие, евреи, приехавшие из черты оседлости. Надо сказать, что эти пиявки в большинстве случаев были противнее демонов-коммунистов. Им до России тоже не было дела, но у комиссаров, по крайней мере, была какая-то дьявольская идея, а у этой шушеры только собственная утроба.

Коммунисты расселялись по городу по частным квартирам довольно медленно. Подобно чинам вторгнувшейся армии, они предпочитали держаться вместе и не распыляться. Многие частные особняки уже были заняты под советские учреждения, но квартиры для частного житья захватывали очень медленно. Но когда уже захватывались, то прочно, и захватчики сразу же налагали свою руку на имущество владельцев, превращая его в свою собственность. Так, например, Ашуб, стремившийся иногда в разговорах со мной либеральничать и даже критиковать большевиков (конечно, только в качестве оппозиции его величества) занял какую-то богатую квартиру и без всяких колебаний через некоторое время вывез из нее мебель в другую квартиру. На частные квартиры советская мелкота бросилась позже, а те, что стояли повыше, продолжали оставаться в больших гостиницах, чувствуя себя подобно завоевателям на бивуаках.

На первом совещании кроме Ашуба и Бронского были еще какие-то видные коммунисты. Возможно, что Ларин и Карл Радек[297].

Обсуждался проект монополии внешней торговли, составленный не то Ашубом, не то Бронским. Он должен был быть представлен на утверждение Совнаркома. Проект был очень короток. Внешняя торговля объявлялась государственной монополией и велась комиссариатом торговли и промышленности[298].

Когда кто-то поднял вопрос, как быть с торговыми договорами, заключенными Россией с иностранными государствами, то все присутствовавшие только пожали плечами. Само собой, они аннулируются. Это так просто.

– Как приятно присутствовать при обсуждении такого революционного проекта, – шепнул мне Ашуб.

Два учреждения хотели захватить тогда в свое ведение внешнюю торговлю – ВСНХ и Комиссариат торговли. Бронский первый успел забежать к Ленину, и ему было поручено составить проект декрета о монополии внешней торговли. Первое заседание по этому вопросу происходило в номере Бронского в гостинице «Метрополь». Присутствовали на нем кроме Бронского, Ашуб, я и еще человека четыре из комиссариата, в торговле также ничего не понимавших, как и сам комиссар.

Это совещание Бронский открыл торжественною речью