В стане врагов. Воспоминания о работе в советском правительстве в 1918 году - Аркадий Альфредович Борман

на тему о том, что собравшимся предстоит нанести сокрушительный удар буржуазии и осуществить одну из главных задач коммунизма – внешняя торговля должна быть передана в руки пролетарской власти.

Трудно сказать, кому это говорил Бронский. Из присутствовавших партийным был только он один…

Мы, конечно, быстро составили проект, ломавший весь существующий порядок вещей. Он был краток. Внешняя торговля объявлялась государственной монополией, и ее управление сосредоточивалось в Отделе внешней торговли Комиссариата Торговли. При этом в отделе образовался Совет Внешней Торговли, куда должны были войти представители советских ведомств, а также «буржуазных торговых организаций». Этот проект был утвержден СНК.

Разговоры шли отчасти по-русски, отчасти по-польски. Бронский с Радеком всегда говорили по-польски. Бронский был с Радеком в самых приятельских отношениях.

По существу, в тот момент эти разговоры о советской организации внешней торговли еще не имели никакого практического значения, потому что все границы фактически были закрыты и никакой внешней торговли не существовало.

На этом совещании я впервые услыхал имя Красина как специалиста по делам внешней торговли. Но в Москве я его ни разу не видал. Он, кажется, до середины лета был в Швеции. Встретил я его только позже в Берлине.

Карл Радек, очень походивший лицом на обезьяну, уже совершенно не имел никакого отношения к России. Он был австрийским подданным и журналистом мелких австрийских социалистических газет. Для советской власти этого оказалось достаточно, чтобы сделать его чуть ли не заведующим отделом центральной Европы Наркоминдела.

Я бывал у него в номере и беседовал с ним. Эта была типичная хаотическая комната журналиста. Стол завален газетами – главным образом немецкими. Газеты на полу, газеты на всех стульях. Только большой револьвер, валявшийся где-нибудь среди газет, напоминал, что эту комнату занимает высокий советский сановник.

Радек был человек быстрый, сообразительный, напористый, но в нем всегда чувствовалось совершенное ничтожество. Это мое мнение разделялось далеко не всеми. О нем говорили серьезно не только коммунисты, но и такие люди, как английский журналист и писатель Артур Рэнсом, который с самого начала революции восхвалял советскую власть и был очень дружен с Радеком. Мне повезло, что я его не встретил у Радека. Эта встреча для меня могла бы иметь очень неприятные последствия.

В людях Радек совершенно не разбирался и меня с первого раза принял всерьез и выражал сожаление, что у его приятеля такие хорошие сотрудники, тогда как у него никого нет, на кого можно было бы положиться.

Он сманивал меня перейти к нему в Наркоминдел, но моя молниеносная советская карьера развернулась иначе.

После этого совещания о монополии внешней торговли я стал бывать по вечерам у Бронского в номере. Он любил поговорить о разных предметах, строил планы развития деятельности комиссариата, а главное, восхищался тем, что, наконец, удастся провести в жизнь великие принципы марксизма.

Я, конечно, все это выслушивал с видом одобрения, вставляя иногда свои замечания.

– Вот вы посмотрите, как мы создадим организованное хозяйство. Под гениальным руководством Ильича все возможно, – говорил он.

Но все эти беседы ограничивались только общими разговорами. Бронский был не способен на практическую деятельность. Мне в этом отношении повезло. Он не видел, что у меня нет никакого опыта в торговых делах, да еще в государственном масштабе.

Из всех этих разговоров с Бронским я ухватил только общую обстановку на советских верхах. Ничего конкретно интересного от своего пребывания в ближайшем окружении Бронского я не мог получить.

Но все изменилось, когда он мне как-то у себя в номере сказал:

– Товарищ, формируется делегация для заключения мирного договора с Украиной. Ильич поставил председателем этой делегации тов. Раковского[299]. Раковский просит меня предоставить в его распоряжение эксперта по торговым делам. Я указал на вас. Я надеюсь, вы не откажитесь поехать в Курск, где будут происходить переговоры. Надо сговориться с Раковским, когда вам встретиться.

Бронский был очень ненаблюдательный человек, так как не заметил мое смущение.

– Раковский! – ведь он меня может узнать, выяснить, кто я, что же тогда будет? – пронеслось в моей голове.

Но я, конечно, согласился и даже поблагодарил Бронского за то, что он меня выдвигает на такую ответственную работу.

Мне начинало становиться скучно в комиссариате, и мое пребывание там делалось совершенно бессмысленным. Я обдумывал, не перейти ли в какое-нибудь другое ведомство и как раз в это время раздумья случайно в «Метрополе» встретился с Раковским, который мне предложил отправиться с ним вместе в Курск для переговоров с украинцами о заключении мира[300].

Подготовка к конференции с Украиной

Перспективы моего назначения в делегацию для переговоров о мире с Украиной очень понравились моим друзьям. Во-первых, удастся быть осведомленными о ходе этих переговоров, во-вторых, может быть, удастся установить связь с политическими единомышленниками на юге России, отрезанном от севера. Нас несколько смущало, что Раковский может вспомнить меня. Но я решил рискнуть.

В самом начале столетия молодой марксист, болгарин Кристи Раковский, приехал в Петербург со своей русской женой. Он, кажется, познакомился с ней в Париже, где они оба изучали медицину. Раковский сразу завязал отношения в русских социалистических и либеральных кругах. Его жена пользовалась большим успехом, за ней ухаживали. Жили они в Петербурге переводами, кажется, для «Мира Божьего». Раковские встречались с Туган-Барановскими, со Струве, с Милюковыми. Бывали они и у моей матери. Потом его жена заболела и умерла. Моя мать часто навещала ее во время болезни и присутствовала при ее смерти. Раковский был в отчаянии и все время повторял, что никогда не забудет, что моя мать сделала для его жены, которую он, видимо, очень любил. Летом после смерти жены он прожил довольно долго около нас и постоянно у нас бывал. Как-то он пришел и просил объяснить, что значит по-русски слово «соломончик». Мы высказали предположение, что оно связано с именем Соломон.

«Нет, вероятно, что-то другое. Мои хозяева, когда видят духовную особу, всегда повторяют, соломончик, соломончик», – пояснил Раковский.

Оказалось, что псаломщик в его восприятии русского языка превратился в соломончика.

Потом у нас его так и прозвали Соломончиком.

Затем он уехал из Петербурга. О нем стали забывать. Большинство его знакомых интересовалось не столько им, сколько его хорошенькой русской женой. Ходили слухи, что он играет руководящую роль в болгарском социалистическом движении.

По происхождению Христиан Георгиевич Раковский был из болгарской крестьянской семьи в Добруджи. Добруджа была в Румынии, и во время войны румынское правительство посадило его в тюрьму за антивоенную пропаганду, если не за