В стане врагов. Воспоминания о работе в советском правительстве в 1918 году - Аркадий Альфредович Борман

Поскольку я помню, но не могу утверждать этого определенно, он привел будущую жену Антона Владимировича Карташёва[222], Павлу Полиевковну. Сам Карташев перебрался из Петрограда в Финляндию приблизительно в это же время и занял там видное политическое положение среди русских. Новицкий рассказал нам о своем свидании с Герасимовым, о том, что он снова настойчиво убеждал его уйти в Финляндию. Но эти уговоры вновь оказались безрезультатными.

Я с обоими Струве, отцом и сыном, скоро уехал в Лондон, а Новицкий остался в Финляндии и подружился там с Карташевым. Они оба принимали ближайшее участие в организации ген. Юденича. Но об этом я уже знаю только понаслышке.

Следующий раз я встретился с Жоржем Новицким через тридцать лет, уже в Нью-Йорке.

У генерала Алексеева в Новочеркасске

Первый раз я приехал в Новочеркасск вскоре после октябрьского переворота. Думаю, что это было между 3 и 10 ноябрем (ст. ст.).

Руководящие круги кадетской партии поручили мне выяснить, что делается на Дону, а также по возможности повидать видных генералов, находившихся в столице Донской области.

Было у меня и поручение от моего отчима, петроградского корреспондента большой лондонской газеты. Во время войны он часто бывал на фронте, высоко ценил русскую армию, сжился с ней и полюбил ее. По его мнению, в тот момент только генералы могли спасти Россию, и он хотел понять, могут ли они собрать силы на территории казачьих областей.

Поезда еще ходили почти нормально. Никакого советского контроля на железных дорогах еще не было. Но вагоны были переполнены солдатами, самовольно покидавшими фронт. Ехать было очень неудобно.

Новочеркасск встретил меня очень хмуро. Стояла унылая осенняя погода, из степи дул пронзительный ветер.

У станции был почти тот же вид, как у всех ж.д. станций того времени. Все было заполнено людьми в военной форме, правда, почти исключительно казачьей. На путях стояли эшелоны с людьми и лошадьми – это казаки-фронтовики возвращались домой. Воевать против красных тогда они не хотели – довольно, дескать, повоевали. Однако к сидевшему наверху в городе в Атаманском дворце ген. Каледину они относились с известной долей почтительности.

О чистоте на вокзале, по-видимому, никто не заботился, всюду была грязь. Город Новочеркасск стоит на холме над станцией. Там, наверху, было все по-иному. От огромного собора тянется широкий чистый проспект. У здания юнкерского училища стоят молодцеватые парные часовые. Пройдет казачий патруль. Проедет на своем высоком седле казак. Юнкер бодро станет во фронт отставному генералу. То же самое сделает и простой казак. Сразу чувствуется, что здесь нет непонятно откуда налетевшего врага. Тут все проникнуто духом России, знакомым, привычным, своим. И этот дух, как магнит, притягивает к себе со всех концов великого государства пораженных и внутренне потрясенных людей, прежде всего офицеров и военную учащуюся молодежь. Посмотришь кругом и остро осознаешь, что сюда, в город над степями, уходящими за горизонт, собрались беглецы от разразившейся небывалой катастрофы, сюда стекаются остатки распавшейся армии. Здесь формы всех частей и полков, пехотинцы, кавалеристы, артиллеристы, даже моряки. Солдат почти не видно, они почти поголовно захвачены врагом. Не военным врагом, а тем страшным врагом, точно из преисподней, выросшим внутри России, врагом, который поднял русских людей друг против друга.

На широких улицах видно довольно много подтянутых гвардейских офицеров. Но больше всего офицеров армейских с номерами на погонах. Точно вызваны из самых различных частей представители дивизий, бригад, полков, отрядов. Все это собралось вместе. Пока еще у них скорее вид толпы. Но здесь все свои, только свои.

Это осколок России, настоящей России.

Однако пока еще не чувствуется никакого центра. Каледин занят своими казачьими делами. Ему нелегко. Видных не казачьих генералов пока еще, по-видимому, нет в Новочеркасске.

Меня принимает в Атаманском дворце помощник ген. Каледина по гражданской части, Митрофан Петрович Богаевский[223].

В большом кабинете с массивной старинной мебелью этот штатский казак чувствует себя почти неловко. Вероятно, никогда раньше в этом кресле не сиживал штатский, да еще учитель. Со стен на него с удивлением смотрят портреты генералов, разукрашенных орденами.

Но в этом маленьком человеке с подстриженными черными усами и немного монгольским лицом огромный запас энергии. Он весь горит сознанием необходимости отстоять Дон от красных. Его речь льется свободно и плавно. Он хорошо знает, что своими словами он хорошо умеет действовать на толпу, на массы. Его уже зовут донской златоуст. Но он слишком поверил в силу своих слов и через несколько месяцев на своей родине, схваченный казаками-изменниками, погиб от их руки.

Он говорит мне, что Дон примет всех желающих бороться с большевиками.

– С Дону выдачи нет, повторяю это вам, как историк, а теперь, как политический деятель. Передайте это всем в Петрограде, – говорит он мне.

Митрофан Богаевский сообщает мне, что на Дон еще не приехали видные военные и штатские деятели, однако они ожидаются. Многие пробираются на Дон походным порядком.

Потом, несколько понизив голос, точно нас кто-то может услышать в этом просторном кабинете, он говорит мне, что бывший Верховный Главнокомандующий Русской армии, генерал Михаил Васильевич Алексеев[224] уже здесь.

– Я уверен, что он вас примет, пойдите к нему.

– Но где же он находится? – естественно, задаю я вопрос.

– Я вам скажу, но это еще большая тайна. Спуститесь к станции и попросите от моего имени коменданта станции указать вам на запасных путях вагон, в котором находится ген. Алексеев. Повторяю, я уверен, что он примет гонца из Петрограда. Только об этом никому не рассказывайте, – говорит мне Богаевский.

Почти в конце одного из запасных путей я нахожу классный вагон позади товарных вагонов.

М. П. Богаевский (брат видного генерала Африкана Богаевского, игравшего руководящую роль в Белом движении) все-таки, по-видимому, предупредил адъютанта генерала о моем возможном приходе, так как я был встречен ротмистром перед вагоном еще на запасных путях.

В самом салоне-вагоне генерала Алексеева я не заметил никакой охраны.

Генерал доехал до Дона в штатском, но здесь он уже в форме. Знакомое по фотографиям лицо. Внимательные глаза за очками в золотой оправе и седые, подстриженные усы. Китель с белым Георгиевским крестиком на груди и поношенные рейтузы, заправленные в высокие сапоги.

Что он тут делает? Что задумывает этот начальник разгромленной изнутри армии? Не только в России, но и в союзных странах возлагаются на него большие надежды. А он в тупике запасного железнодорожного пути отрезан от всего мира. Нет тех нитей, которые видишь и чувствуешь даже в самом